Он ждал всего, что угодно, и любого человека, но только не его, то есть отца, а отец – это головная боль, к тому же в такое время. Как отец его нашел? Как проник сюда, бесшумно, словно джинн? Вот Балаш неожиданно видит его силуэт, переминающийся в дверях. Вначале он подумал: Уршан идет или кто-то незнакомый – и потихоньку отступил в полутьму Дузгунова кабинета. Человек был высокий, в военной фуражке, увидев которую Балаш невольно прошептал: «Вот и конец!» Почти всяким человеком, попавшим в западню, овладевает подозрительность, и Балаш тоже почувствовал злость к бедняге Уршану. Неужели старик укрыл его, чтобы продать? Да еще, может статься, задешево: за обещание оставить ему работу или эту комнатушку, в которой он живет и кроме которой у него ничего нет? Но подозрения против Уршана тут же отпали. Потому что стало ясно, что пришедший – хоть и военный, но отнюдь не человек незнакомый, а именно: отец Балаша. Печальный и усталый, но, как всегда, заносчивый.

– Так вот ты где, как сова, засел в этих развалинах?

Уже вечерело, и света было мало, но достаточно, чтобы Балаш и его отец могли видеть друг друга.

– Как ты меня нашел? Уршан сказал?

– Нет, старик не виноват.

– А как же?

– Вода дырочку, а конь конюшню всегда найдет, – ответил отец поговоркой.

Балаш подумал: хорошо, что сумерки, и отец не видит того, что прибавило бы пищи его сарказму. Не видит его небритой щетины, и спутанных, сальных волос, и грязной одежды. Еще то зрелище он из себя представляет.

А отец оглядывался по сторонам. Потом ногой отодвинул ворох газет на полу. Искал, где бы сесть, и не находил.

– Неплохое место для тебя. Лучшего-то не заслужил!

Балаш не сдержался:

– Я подумал, что ты пришел выдать меня, и не спал!

Отец гневно на него сверкнул глазами. А голос отца был такой же, как всегда: звучный и уверенный:

– Руки-то укоротили тебе, а язык, вижу: нет еще!

Балаш промолчал, а отец продолжал смотреть на него.

– Так из-за этого, значит, и Уршану адрес не дал? Боялся, что выдам тебя?

Терпение у Балаша лопнуло. Он отвел глаза, опустил голову.

– Ради вас я это сделал. Подумал, если будете знать, для вас это будет опасно. На вас могут давить, и, не приведи Аллах, мать бы сюда заявилась.

Отец хмыкнул.

– А с каких это пор ты о нас так печешься? Если бы о нас думал, ты не принес бы этих бед на наши головы. День и ночь я вопрошаю: Аллах милосердный, за какие грехи мне такое наказание?

Балаш уже овладел собой. Поднял голову.

– Время этих речей прошло, отец. Не повторяй себя. Тебе-то о чем беспокоиться? Как ты сам говоришь, хромому вечно камни мешают. Я что-то сделал, и за это я буду или не буду наказан. У тебя я ничего не прошу и не хочу тебе доставлять хлопот. У нас с тобой, как говорится, отдельные счета, и я не думаю, что за мои дела счет предъявят тебе. Может, и допрашивать тебя не будут.

– Так, значит, ты думаешь, что наши с тобой разногласия исходили от меня только? От того, что я считаю себя чистеньким и непорочным?

– Да нет, знаешь… – но Балаш не стал продолжать, а свою мысль продолжил его отец:

– Однако сказал ты точно: у нас с тобой отдельные счета. И могилы будут разные. Но сегодня, поистине, день Страшного суда. Если не веришь, высунь голову из этой развалюхи и сам посмотри. Тогда поймешь, о чем я. В городе горы трупов. Убивают и бросают. Сегодня утром вышел приказ об отзыве генерала Дерахшани в Тегеран. Наверняка его ждет тюрьма, но он, по крайней мере, мог бы удержать здесь убийства. А вот с завтрашнего дня начнется кровавая баня, которая затмит всё, что было до сих пор. И знаешь, кого объявили губернатором Тебриза?! Полковника Зангане! Бывшего командира гарнизона в Резайе[22]. Того самого, кто год назад до конца остановил сопротивление партийной власти, хотя у него отняли жену и ребенка, и в турецком консульстве их укрыли, и ему не о ком было беспокоиться. Теперь его отблагодарили, назначили губернатором! С завтрашнего дня, следовательно, Дерахшани никто в этом городе, ни в регионе, и мы будем подчиняться приказам Зангане. А что это будут за приказы – известно. Иди и поблагодари Аллаха, честь отца и сына еще не умерла, иначе, если бы мне суждено было кого-либо арестовывать, – ты был бы первым!

И отец кинул Балашу под ноги пакет.

– Здесь одежда, которую мать тебе собрала. Я не сказал ей, что нашел тебя. Сказал только: может быть, через посредников передам ему. Она столько плакала, что остатки зрения потеряла. И если умрет, то знай: ты ее убил. Я предупредил тебя!

Потом отец достал еще что-то и положил сверху на пакет, и, не прощаясь, пошел прочь. Балаш проводил его до выхода. Свет с улицы немного осветил их лица – дальше Балаш не мог идти.

– Отец, подожди секунду! – сказал он. – Дело есть к тебе.

Отец остановился, не глядя на него.

– Говори! Я слушаю.

– Отец, я до сих пор просил тебя о чем-то?

– Нет.

Он всё так же стоял спиной к Балашу, не оглядываясь, ждал.

– А сейчас у меня есть к тебе просьба.

– Говори!

– Прошу тебя: больше ко мне не приходи.

Отец, не произнеся ни слова, вышел на тусклый свет улицы и зашагал прочь.

Балаш вернулся туда, где лежал сверток. Увидел, что то, что отец положил сверху, были деньги. Он задумался, задумался об отце. Что это была за ненависть, если о ней говорят, но не имеют? Он этого понять не мог.

Наступили плохие времена.

Но что было, то было.