Точно не помню, в каком это было году, но в тот день, когда до меня дошел слух, что моего закадычного друга Мазияра арестовали по политическим мотивам и обвинили в нанесении ущерба престижу государства, я удивился так, как если бы, включив приемник, вдруг услышал, что сегодня в десять часов утра два марсианина на своих летательных аппаратах прибыли в Тегеран для встречи с иранским министром по делам космических сообщений.

Я был потрясен невероятным известием. Дело в том, что этот молодой человек вообще не интересовался политикой, никогда не принимал участия в политических интригах. Может быть, те, с кем вместе его арестовали, и были в чем-то замешаны… но Мазияр! Нет, это невозможно! Он был патриотом, истинным патриотом. Смело могу сказать, что в патриотизме не знаю ему равных. Он был живым его олицетворением – простой, честный, доверчивый, бесхитростный, гордый. Все эти черты Мазияр унаследовал от отца, который назвал своих троих детей исконно персидскими именами. Если у него и был недостаток, так только один – излишняя щепетильность.

Мазияра я знал со школьной скамьи. «На земном шаре, – любил повторять он, – для меня существует только одна страна – Иран». Каким же образом такого человека могли обвинить в антипатриотических настроениях и нанесении ущерба престижу родины?

Попытки навестить его в тюрьме оказались безуспешными. Мы увиделись только через три года, когда его освободили, и, конечно, прежде всего я спросил, за что его арестовали.

– Три года назад, – начал он свой рассказ, – один мой приятель как-то вечером уговорил меня пойти в бар. Я впервые попал в подобное заведение, и обстановка показалась мне необычной и привлекательной. Кругом полумрак. Посреди зала – овальная деревянная стойка, напоминающая пустой бассейн, в котором снует бармен. Он ловко выставлял на борт «бассейна» рюмки с водкой и коньяком, стаканы с виски и пивом. Две кружки пива он поставил перед нами. Никогда раньше не пил я такого холодного вкусного пива.

В зале по углам сидели в креслах мужчины и женщины и о чем-то шептались.

Поначалу я решил, что это супружеские пары, и поинтересовался у приятеля, зачем мужья водят жен в такие злачные места. Он ответил, что это не жены, а женщины из бара, в обязанность которых входит развлекать клиентов. Каждый, кто пожелает, может за дополнительную плату часок-другой провести в их обществе. Поскольку мне это не было нужно, я не стал вдаваться в подробности.

Через полчаса в баре стало очень шумно. Бросалось в глаза, что почти все посетители – иностранцы. «Откуда, – подумал я, – столько иностранцев? Видимо, их привлекает в нашу страну традиционное персидское гостеприимство и радушие». Это мне было очень приятно. Что может быть лучше! Наши гости увезут к себе на родину самые теплые воспоминания о нас и будут повсюду рассказывать об иранцах как о добрых, искренних и бескорыстных людях.

Желая выразить иностранцам свое расположение, я начал им кивать и показывать рукой на стоящую передо мной кружку пива, приглашая их таким образом выпить вместе. Они в свою очередь повторили мой жест, но к нам не подошли. Мы подняли наши бокалы и повернулись к ним, давая понять, что пьем за их здоровье. Они сделали то же самое. Мы обменялись улыбками, и каждый занялся своим делом.

Через полчаса я заметил, что они грудью навалились на стойку и кричат во все горло, будто, кроме них, тут никого и нет. Честно говоря, мне это не очень понравилось. «Хоть они и гости, – подумал я, – а мы – гостеприимные хозяева, но надо же проявлять элементарную тактичность».

– Кто они такие? – спросил я у своего друга.

– Понятия не имею, – ответил он. – Видать только, что из чужой страны.

– Это я и сам понимаю. Хотелось бы знать, из какой?

– Не знаю, но, как видишь, все они высокого роста, блондины с голубыми глазами.

Между тем гости совсем распоясались. Я сдерживал себя и, чтобы отвлечься, заказал бармену еще две кружки пива. Иностранцы же начали что-то петь на своем языке, смеяться и гримасничать.

«Что это еще значит?! – думал я. – Мы ведь с вами по-хорошему. Так зачем насмехаться и корчить рожи?» По правде говоря, мое национальное чувство было задето.

– Мне хочется петь, – сказал я приятелю.

– По-моему, это неудобно.

Его ответ еще больше разозлил меня.

– Что значит «неудобно»? Они, видите ли, иностранцы, и поэтому им удобно перед нами петь, смеяться и гримасничать, а нам делать то же самое почему-то нельзя? Или скажи, чтобы они замолчали, или давай петь наши народные песни! Если ты не хочешь поддержать меня, я буду петь один!

– Да брось, неудобно. Они обидятся. Давай лучше уйдем.

– Никуда я не пойду! – заупрямился я. – Или они замолчат, или мы тоже будем петь! Где твое национальное достоинство? С какой стати мы должны уступать им? Чем мы с тобой хуже? Почему они могут в нашем доме петь свои песни и стучать по столу, а мы не смеем? Мне наплевать, что они обидятся.

– Они во многом выше нас!

Эти слова совсем меня взбесили, и я стал напевать иранскую народную песню. Приятель в конце концов присоединился ко мне. Ободренный его поддержкой, я запел во весь голос.

Услышав, что мы поем, гости поддали громче. Они громче – и мы громче, они еще громче – и мы еще громче! Они сменили песню – и мы тоже. Один из них вынул из кармана губную гармошку и начал подыгрывать хору. Тут меня совсем разобрало: во-первых, у меня не было губной гармошки, во-вторых, я не умел играть на ней. Как только они замолкли, я начал насвистывать известный тесниф[46]. Так как мой приятель не знал слов, мне самому приходилось и свистеть и петь. Закончив, я взглянул на своих противников. Вижу, смеются. Потом один вышел из бара и вернулся с гитарой. Начали петь под нее. Обставили нас, ничего не поделаешь. Однако национальное чувство не позволяло мне признать свое поражение.

– Выпей-ка еще кружку пива, – сказал я приятелю, – а я мигом вернусь.

И, не дождавшись его ответа, я выбежал на улицу, схватил такси и помчался в кафе на улице Лалезар[47], где выступал национальный оркестр. Как раз в это время артисты закончили свою программу и собирались идти в другое кафе. Я предложил им сто туманов, если они согласятся поехать со мной и минут десять поиграть на сазе[48] и ударных инструментах. Сделка состоялась, и мы явились в бар.

Иностранцы – в одном углу, мы – в другом. У нас барабан, бубен, саз, скрипка. Они сбегали куда-то и привели двоих – с саксофоном и тромбоном. Те заиграли, остальные хором запели.

Несколько посетителей-иранцев, заметив мое рвение, окружили нас и стали подпевать. Почувствовав, что не одиноки, мы приободрились.

– Что бы еще придумать? – сказал один из соотечественников. – Не можем же мы ударить перед ними лицом в грязь! Любым способом, но мы должны одержать верх!

– У тебя есть машина? – спросил я его.

– Есть.

– Иди за мной и ни о чем не спрашивай!

Видать, у него тоже взыграло национальное чувство, потому что он послушно вышел за мною.

– Куда мы?

– У меня есть знакомый, который играл в военном духовом оркестре. Правда, он уже давно на пенсии, но все инструменты оставил себе на память о молодости. Едем к нему!

Мой знакомый оказался дома. Мы наскоро объяснили ему суть дела. Он тоже был настоящим патриотом и без лишних слов одолжил нам трубу и большой барабан. Через пять минут мы снова были в баре. Иностранцы под саксофон пели свою национальную песню. Затруднение было только в том, что никто из нас не умел обращаться ни с барабаном, ни с трубой. Но какая разница! Как непонятен и неблагозвучен для нас вой саксофона и тромбона, точно так же чужда им наша мелодия. Я взял трубу и стал дуть в нее, а мой приятель начал бить в барабан. Они играли – мы играли. Они изо всех сил дули в саксофон и тромбон – мы во всю мочь трубили и барабанили. Один из них, чье национальное чувство тоже, видно, было сильно задето, со злости кинул в меня скорлупой от фисташки и попал прямо в лоб. Мне показалось, что на мою голову обрушился весь земной шар, и… Что бы ты сделал на моем месте?

– Не знаю! – ответил я.

– Я отложил трубу в сторону и, выхватив изо рта у приятеля недокуренную сигарету, бросил обидчику в лицо. Кажется, я не промахнулся, потому что он одной рукой схватился за глаз, а другой швырнул в меня целую пачку сигарет. Я его не виню: как говорится, «бросающему ком возмездием будет камень»! По тому же принципу я запустил в него тяжелой стеклянной пепельницей вместе со всем содержимым. Он вовремя увернулся, иначе их стало бы на одного меньше. Тут вступили в бой и остальные. Они стали кидать в нас кружки с пивом, мы в ответ – стулья. Граница между нами была нарушена, и началась рукопашная. А что нам оставалось?

В бар ворвались полицейские, дежурившие на улице. Не знаю, позвал ли их хозяин бара, или они сами прибежали на шум.

Увидев своих защитников, мы еще больше осмелели. Наши силы удвоились. Выкрикивая патриотические лозунги, мы перешли в яростное наступление. Наши глаза налились кровью. Мы сами не понимали, что делали. Били и получали сдачи. Швыряли, не глядя, все, что попадалось под руку… И вдруг мы обнаружили, что окружены своими же защитниками!

Из глаз Мазияра полились слезы, но он, поборов себя, закончил:

– Всех нас схватили, а у них попросили извинения. В их присутствии нас всячески унижали и оскорбляли. Вместо того чтобы проучить этих бестактных нахалов, нас избили, надели нам наручники и увели.

Когда нас выводили из бара, мы слышали, как они пели хором какой-то марш, кажется это их гимн. Откуда нам знать, ведь мы с ними не говорили, мы не понимаем их языка!