Я беру отца за руку и веду в местный военкомат. Во дворе большущая очередь юношей, которые по здоровью или по другим уважительным причинам не подлежат призыву. Они с раннего утра ждут у двери с табличкой «Медицинская комиссия». У одного скрючена нога, другой не видит на один глаз, у третьего слабое зрение, и он не видит ничего даже у себя под ногами, у четвертого нет руки. У одного в мошонке не все в порядке, а другой привел с собой старую больную мать, а еще один посадил отца на мула и привез его сюда. Большая часть молодежи приехала из деревень. Они расселись во дворе и едят хлеб, творог, простоквашу и с завистью посматривают на меня и моего отца.

Мой отец очень подходит, чтобы меня освободили от военной службы. Юноша, который стоит впереди нас, втирает в глаза землю, чтобы доктор дал ему освобождение от службы.

У нас в военкомате есть протекция. Мохаммад Малмалу, сын дяди Эбрама, стал жандармом; у него хороший почерк, и он служит в канцелярии. Он составил для меня и отца личное дело и обратился к надежным врачам.

Дядя Эбрам умер год назад. Ему стало совсем плохо, он свихнулся и стал похожим на моего отца. Он даже был в более тяжелом состоянии, чем отец. Махмуд и Мохаммад привезли его в Керман к врачу. Я тоже был с ними. Я держал дядю Эбрама за руку, когда он вдруг вырвался, выскочил на тротуар и побежал.

– Куда ты бежишь, дядя Эбрам?

– Я пошел перекрывать воду.

Он решил, что он в Сирче и поливает свой сад. Ему показалось, что вода подмыла берег ручья и вытекает попусту. Он пошел перекрывать воду, чтобы она зря не текла.

Дядя Эбрам буянил в жандармском участке Махана до утра. Мохаммад там служил. Дети Эбрама: Махмуд, Мохаммад и их сестра Фатима – сделали все, что смогли, для своего отца.

Мохаммад на призывном пункте воспользовался своими связями и провел нас с отцом к врачам без очереди.

За столом сидели два доктора. Отец смотрел на них исподлобья, удивленно. Он что-то тихо бормотал себе под нос. Один из врачей начал задавать мне вопросы:

– Ты единственный сын?

– Да.

– У тебя нет братьев и сестер?

– Нет.

– Сколько лет твой отец в таком состоянии?

– Не знаю, с тех пор как я себя помню.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

Врачи только смотрят на отца, но не осматривают его. Один из них спрашивает отца:

– Как тебя зовут?

– Казем, сын Насруллы-хана.

– Как зовут твоего сына?

– Хушанг.

– Сколько тебе лет?

– Мне 25–26 лет.

– А сколько лет Хушангу?

Отец посмотрел на меня и улыбнулся. Разговор между ним и врачом продолжился:

– Наверное, ему около 30. Он немного старше меня.

– Разве это возможно, что тебе 25, а твоему сыну 30?

– Не знаю. Вам, врачам, лучше знать.

– Ты не хочешь, чтобы его призвали в армию?

– Это как Вам будет угодно.

– Ты хочешь, чтобы его освободили от службы в армии?

– Вы очень любезны.

– Чем ты занимаешься?

– Не знаю. Поливаю цветы в доме моего брата Касема.

– А раньше ты что делал?

– Не знаю. Торговал тканями. Был купцом. Дружил с купцами. Они мне доверяли.

– А где твоя жена? Она жива?

– Мать Хушанга умерла, моя мать умерла, и отец тоже умер. Я сирота. Не дадите ли мне таблетку, а то я простудился?

– Ты грамотный?

– Да, немного грамотный. Грамотнее вас буду.

Врач обратился ко мне:

– Уведи его.

Доктор написал что-то на документе и оба врача в нем расписались.

– Следующий!

Отец промолвил свое:

– Вы очень любезны.

Когда мы вышли с призывного пункта, отец попросил меня:

– Купи мне таблетку.

Он очень любил таблетки. Он уже не курил ни трубку, ни сигареты. Жена дяди Касема отучила его. Каждый раз, когда отец просил покурить, она давала ему несколько фиников.

Дядя Касем переехал из Джерофта в Керман и купил себе большой дом. Около дома росли деревья, цветы и был огород. Отец поливал цветы. Дядя купил также машину. Каждый раз, когда дядя выезжал на своей машине со двора, отец бежал открывать ворота. Отец часто брал на руки Фархада, младшего сына дяди, носил его по двору и пел ему песни.

Я купил отцу таблетки. Когда он запивал таблетки водой, ему на усы и бороду упали из носа несколько капель воды. С ним всегда такое случалось. У него во рту как будто не было нёба. Когда он набирал в рот воды, она выливалась у него из носа, и он начинал говоритьв нос:

– Я проголодался.

Он говорил правду. С самого утра, когда я его привел в военкомат, он ничего не ел. Я ему предложил:

– Отец, хочешь чего-нибудь сладкого?

– Хочешь меня угостить?

Продавец сладостей насыпал в пакет сухо – фруктов. Мы отошли в сторону и поели. Я спросил у отца:

– Ты знаешь, что значат эти сладости?

Он ответил:

– «Сладкое угощение по случаю хорошего события», – и рассмеялся.

– Мы празднуем мое освобождение от службы. Меня не призовут в армию. Я теперь твой опекун.

– Поздравляю.

– Я хочу поехать в Тегеран и стать деятелем искусств.

– Ну и поезжай на здоровье.

– Ты хоть знаешь, что твой сын стал писателем? Я пишу тексты для радиопередач.

– Поздравляю.

Мы уходили с базара, и я начал вспоминать время, когда мы приехали из Сирча в город. Все, что я вижу по дороге, наводит меня на мысли о прошлом. Вспоминаю первые дни и ночи, проведенные в Кермане. Вспоминаю старика, который продавал молитвы, в которых желал выздоровления моему отцу, а мне желал освободиться от стремления читать и писать и глазеть по сторонам. Я вспоминаю булочную «Сангабе чуби», кебабную лавку Ширази, который вывешивал на стены своей лавки клетки с соловьями из Сирча. Я вспоминаю лавку, где готовили кислое молоко, и как мы таскали на плечах по вечерам туда коробки с сухим молоком. Молоко нам давали по программе «Шир ва Хоршид», но мы его не пили, так как оно плохо пахло. Я вспоминаю, как вместе с дядей Асадуллой, его женой и детьми ходил в гости и чувствовал себя там лишним. Я помню, как хозяйка дома, где я жил, косилась на меня; дети таскали меня за волосы, брали мои книги и убегали.

Я смотрел на заходящее солнце. Мне надо было идти в общежитие. Все шутили и смеялись, а Маш Рабабе говорила: «Хушу, смотри не опоздай!» Как же на меня действовал этот закат солнца! Красное, как раскаленный поднос, солнце медленно ползло у меня перед глазами, скользило по груди и пряталось за горой.

Я вспоминал, как мы с приятелем воровали по вечерам у прачек кирпичи и камни и отдавали их Аббасу Строителю, который выкладывал стену. Когда утром женщины-прачки приходили к ручью около площади и видели, что камни, на которых они стирали белье, исчезли, начинали браниться и проклинать нас. Вспоминал слепого старика, сидевшего у входа на базар перед несколькими проволочными корзинами. В корзинах были кролики. Старик продавал этих кроликов, и я написал рассказ о том, как один из кроликов убегает и переворачивает вверх дном весь базар. Я прочитал этот рассказ в классе. Ребята мне аплодировали.

На базаре стоял запах поджаренного гороха.

– Отец, я хочу гороха.

– У меня нет денег, купи сам.

Я положил отцу в руку деньги, схватил его за рукав и начал упрашивать. Я начал топать ногами, повторяя: «Купи же, наконец!» Старый продавец наблюдал всю эту сцену. Он ухмыльнулся, взял у отца деньги и насыпал мне в карман жареного гороха.

Когда я встречаю г-на Фаридуна Фарханга, я здороваюсь с ним. Однажды, когда я был на производственной практике и знакомился с работой сахарного завода «Бардсир», я поделился с ним вареной картошкой, а он поделился со мной котлетами.

Вспоминаю также, как бежал вслед за Маш Рабабе по базару, когда она вела меня в отдел образования, чтобы записать в школу.

Я очень много всего вспоминаю. Помню, как мальчиков повели в баню и раздели. Банщик просил за помывку каждого мальчика пять кранов, а директор школы давал только три. Они не могли договориться. Банщик бегал по огромной старой бане за голыми детьми, чтобы выпроводить их вон.

Помню, как во время дней «рузе-хани» ребята спали в свернутых в рулон коврах, чтобы ковры никто не украл. Утром, когда они вылезали из ковров, вся голова, плечи и глаза у них были забиты пылью. Я разносил рузеханам чай и кальяны. Потом приходили женщины и приносили чай, не допитый Сеидом Пиром Нурани, который якобы помогал излечиться от болезней. Помню, как мы мазали зеленкой пальцы женщинам и детям, чтобы они не приходили повторно за бесплатной похлебкой «халим».

Однажды я выскочил из траурной процессии школьников интерната и побежал к дому дядюшки Асадуллы. Я знал, что его нет дома, но я сел на пороге и долго смотрел на дверь, а затем вернулся. Мне не хотелось вместе с другими детьми петь на людях песню: «Сирота, я сирота, жизнь моя одна беда, нам подайте ради Господа, господа!» и чтобы женщины и мужчины смотрели на меня с сотраданием, плакали и дарили нам шербет.

Дети вместо «мы – сироты» пели «мы – мусульмане». Я также вспоминал, как я смотрел вместе с женой дяди на невест. Вспоминал г-жу Шаабани, а также много всего того, что произошло со мной в Кермане.

Мы с отцом идем по базару, по площади Маштаг, и я углубляюсь в воспоминания о тех днях, о тех ночах.

Вспоминаю тот день, который нельзя назвать слишком добрым. Тогда пришел доктор, чтобы сделать ребятам обрезание. Мальчики сильно испугались и с плачем убегали. Старосты окружили мальчиков, которым надо было делать обрезание, чтобы те не разбежались. Некоторые матери привели и других своих сыновей, чтобы обрезание им сделали бесплатно. Стоял невероятный шум и гвалт.