Махмуд, которого в деревне звали Кашангу, стал работать «заквасчиком». Теперь он уже не ночует в булочной. Он снял где-то комнатку. Я теперь ночую в углу его комнаты и читаю книги и отрабатываю почерк. Я уже больше не хожу ночевать в интернат. Я сходил в интернат, взял чемодан, книги и мою тетрадь для записей и принес все это в комнату Махмуда.

Наступило лето. Дядя Касем с женой, детьми и моим отцом приехали из Джерофта в Керман. Они сняли дом на период трехмесячных летних каникул. У них я не бываю. Мне стыдно. Дядя спросит, почему меня не приняли в школу, почему я не живу в интернате.

В конце концов дядя увидел меня около книжной лавки. Я опускаю голову и делаю вид, что занят чтением книг и журналов, чтобы он меня не увидел и прошел мимо. Он стоит и смотрит на меня. Мне становится стыдно. Я здороваюсь с ним. Дядя не отвечает. Он недоволен. Он в курсе всех моих дел. Он идет мимо. Я бегу за ним по тротуару.

– Как у Вас дела? Как Ваша жена, как Фарух? Что делает мой отец?

Дядя не отвечает на мои вопросы.

– Дядя, дайте мне денег. Я заплачу за наем квартиры. Я больше не пойду в интернат, да и в школу не буду ходить. Я буду работать и учиться в вечерней школе.

Дядя на меня злится. Он идет не останавливаясь. Он уже во мне разуверился. Я нигде долго не задерживаюсь. Побуду несколько месяцев и ухожу. Я не могу спокойно оставаться на одном месте, так как я человек ветреный.

С сентября прошло уже полтора месяца. Мимо книжной лавки часто проходят школьники с портфелями и книгами. Они разговаривают между собой, смеются, шутят. Я сижу на жестяной коробке около книжной лавки и наблюдаю за ними. Вдруг передо мной появляется директор школы г-н Мохзуни. Я встаю и приветствую его.

– Ты почему не ходишь в школу, Моради?

– Я не записался.

– Приходи завтра в школу! Ты мне нужен.

Г-н Махзуни оформляет мое личное дело: помещает две фотографии, копию моего паспорта и дает мне из своих денег 15 туманов. Я отправляюсь на занятия.

Г-н Махзуни читал мои школьные сочинения. Он сказал, что я пишу, как Джамаль-заде. Я прочитал все книги Джамаль-заде. У меня развился вкус, и больше я не читаю слезливых и душещипательных рассказов, а читаю книги хороших писателей и смотрю хорошие художественные фильмы. Я читал критические статьи о книгах и фильмах и обсуждал их с другими ребятами. Старался освоить критику, анализ и публичное обсуждение произведений.

Я краснел от натуги, у меня вздувались вены на шее. Несколько раз я даже почувствовал себя интеллигентом. Я изрекал важные мысли и хвастался своим коллегам знанием иностранных писателей и режиссеров. С пафосом рассуждал о Сартре, Камю, Хемингуэе, Чехове, Антониони, Хичкоке, Де Сика, Джоне Форде, даже не представляя себе, кто они и что делают. Их имена я произносил неправильно, но даже не смущался при этом.

У меня были хорошие преподаватели по написанию сочинений. Г-н Резван писал материалы для радио Кермана. Г-н Иранпур много читал, хорошо писал и хорошо ко мне относился. Он отличался хорошим вкусом и был очень терпелив. Школьникам не нравились мои странные и необычные сочинения, и они их резко критиковали. Г-н Иранпур меня при этом защищал.

Был еще г-н Нахьи. Он заикался и был наполовину парализован. Обычно он сидел в директорском кабинете. Он дожидался выхода на пенсию. Директор поручил ему преподавать написание сочинений. Он не мог правильно говорить из-за болезни.

Я очень старался на уроках по сочинению. Ни у кого не было терпения писать сочинения. Им не нравилось, что кто-то пишет длинные сочинения и занимает все время на уроке своей писаниной. Я в основном писал рассказы. Эти рассказы были о том, что я испытал в прошлом, о том, что я наблюдал и видел, или о том, что мне рассказывали другие.

Я хотел бы собрать все короткие рассказы, которые я написал за время учебы, и мечтал поместить их в одну книгу. Я писал рассказы мальчика, к которому по вечерам приходила его покойная мать и слушала их. Однажды г-н Махзуни пригласил меня к себе в кабинет и написал на моей тетради для сочинений: «Мой мальчик, ты хорошо и проникновенно пишешь. Твои рассказы произвели на меня сильное впечатление. В жизни есть также смешные, красивые и прекрасные моменты. Напиши о них и дай мне почитать».

Я написал ученический рассказ, в котором не было ничего грустного. Он был посвящен разнице между «ослом» и «мулом». В итоге получилось, что «осел», который хорошо воспитан и ест достаточно соломы и овса, будет иметь хорошее седло, будет упитанным, и на нем будут ездить важные, известные и богатые люди, станет «мулом». У нас в городе мало «мулов», но полно «ослов», которые под тяжестью грузов фыркают от натуги и получают удары палкой. Они худые и полуживые и на самом деле «ослы». В конце рассказа я подвел итог: «Мы должны хорошо учиться, много трудиться, чтобы подняться выше и хорошо жить; хорошо питаться и одеваться и чтобы нас не называли «ослами», а называли «мулами». «Мул» – более уважаемое животное, чем «осел». Г-н Махзуни и преподаватель по сочинению, прочитав мой рассказ, рассмеялись. Рассказ понравился и ученикам, которые устроили овацию.

Я подружился с Мустафой-заде и с Сани. Мустафа-заде хорошо рисовал и красиво писал, а Сани хорошо декламировал стихи. Мы начали выпускать стенгазету под названием «Рай словесности». Мы писали там увлекательные рассказы о делах в школе и о социальных проблемах. Мне нравилось это занятие. У нас не было денег, и г-н Махзуни оплачивал наши расходы по выпуску стенгазеты. Он заплатил за раму, стекло, картон, линейку, циркуль и цветные карандаши и прочие, необходимые для выпуска газеты вещи.

Мы помещали в газете острые заметки, в которых критиковали школу. Это было возможно, пока не вмешалась цензура. Если статью не пропускали, то я приклеивал к ней белую бумажку и подписывал: «Передовица провалилась».

На уровне провинций был организован конкурс на написание газетных статей. В конкурсе участвовали ученики школ провинции Керман. Конкур проводился в школе для девочек «Бехманяр». Наша стенная газета «Рай словесности» заняла первое место.

Я поднялся на сцену и встал рядом с руководителем отдела образования провинции. Он пожал мне руку и объявил по громкоговорителю: «Мне очень приятно, что у нас есть ученики, которыми можно гордиться».

Он вручил мне почетную грамоту и книгу «Пророк». Зейнолабедина Рахнема. Все присутствующие в зале горячо аплодировали, и мне очень хотелось, чтобы мои дяди были в зале и все это видели.

В Керман вернулся дядя Асадулла. Он теперь служил в Керманском гарнизоне. Он продал свой маленький дом в старом районе и купил новый большой дом в квартале Шахзаде Мухаммад («Принц Мухаммад»). У меня в этом доме своя комната.

У меня большая коричневая чернильница с черными чернилами, а также короткая деревянная палка, у которой по моей просьбе обрезали конец так, чтобы в него можно было поместить пустой деревянный коробок спичек. Я макал эту палку в черные чернила и писал на больших цветных листах бумаги:

«Сегодня в кинотеатре «Дерахшан» идет цветной фильм «Победитель», дублированный на персидский язык, с участием Джона Вейна».

Я нашел работу в кинотеатре. Уже целый год я писал киноафиши для кинотеатров «Дерахшан» и «Нур». В каждом из этих кинотеатров мне платили в месяц по 15 туманов. Почерку меня был не очень хороший, но и не очень плохой. До меня киноафиши писал Гавашири. У него был очень красивый почерк, и он хорошо писал. Я знал, что ему скоро идти в армию на срочную службу, и молил Бога, чтобы его быстрее забрали, чтобы я смог занять его место.

Я видел каждый день в городе киноафиши, написанные снова и снова его красивым почерком. Меня это расстраивало. Однажды я увидел, что афиша кинотеатра «Дерахшан» написана плохим, кривым почерком. Я поблагодарил Бога, что этого малого наконец-то забрали в армию. Я обратился к г-ну Шахриари, который был директором кинотеатра «Дерахшан», и принес с собой образцы своей работы. Я и раньше к нему их приносил, но он отклонял мои работы. На этот раз он согласился, чтобы я писал для него афиши. Он сказал мне название следующего кинофильма, который будет демонстрироваться. Мы договорились, что я напишу 30 афиш, я же написал 60. Они ему все понравились, и я развесил их на дверях и стенах в городе. Большинство афиш было низкого качества. Однако Шахриари, который лишился хорошего изготовителя афиш, был вынужден согласиться.

Гавашири за изготовление афиш получал 25 туманов, а мне Шахриари платил 15 туманов. Я стал изготовителем афиш кинотеатров «Дерахшан» и «Нур». Теперь я мог бесплатно смотреть любой фильм любое количество раз: 5, 6,10 и даже 40. Моя мечта сбылась.

Я пишу афиши на желтой, зеленой и оранжевой бумаге и раскладываю их рядами в комнате Махмуда на ковре, чтобы они высохли. Когда Махмуд возвращается домой поздно ночью, я быстро собираю афиши, чтобы ему было где спать. Я смотрю на каждую афишу, которая сохнет, и собираю высохшие афиши. Вдруг я задеваю ногой большую банку с черными чернилами, и они выливаются на ковер, который Махмуд недавно купил на деньги, заработанные с большим трудом за работу в пекарне. Я не знаю, что мне делать. Никак не могу найти, чем бы мне эти чернила стереть с ковра. Я в отчаянии. Нагибаюсь и начинаю слизывать чернила с ковра. Я хочу отчистить ковер до возвращения Махмуда.

Рот у меня забит чернилами, и я ощущаю горький и кислый запах чернил во рту. Я быстро выбегаю из комнаты, отплевываюсь, вновь возвращаюсь, лижу ковер и как пылесос ртом высасываю чернила с ковра. Я высасываю чернила, быстро бегу в сад и там их выплевываю. Жена хозяина дома Махталат видит, как я раздутыми щеками бегаю из дома в сад и обратно, и приходит мне на помощь.

– Ты что делаешь?

Рот и нос стали у меня черными от чернил. На шее, руках и на лбу у меня чернильные пятна. Мохталат и ее дочь Шоукят начинают мне помогать. Они видят мое состояние, их разбирает смех, но они мне сочувствуют.

Я собираю афиши. Беру за края новый ковер Махмуда и выношу его во двор. Затем мы льем на ковер кипяток, сыплем стиральный порошок; трем ковер тряпками в местах, где пролились чернила. Я молю Бога, чтобы Махмуд не вернулся слишком рано. Шоукят говорит:

– Не переживай, ковер будет чистым.

Г-н Эшки, муж Мохталат, говорит:

– Остаток чернил растекся в большое пятно. Ковер еще мокрый. Когда высохнет, пятна не будет видно.

Я так долго тру сухой тряпкой по мокрому ковру, что у меня начинают болеть руки. Я дую на ковер и пытаюсь высушить мокрые пятна своим дыханием. Одним глазом я смотрю на ковер, а другим на дверь, не появился ли Махмуд. Затем я отношу ковер в комнату, расстилаю его и сверху кладу одеяло, которое мне сшила сестра Махмуда Фатима. Я отмываю лицо и руки от чернил мылом.

Приходит Махмуд. Он в хорошем настроении. Он купил себе велосипед. Он прислоняет велосипед к стене дома во дворе и входит в дом. Утром следующего дня я снимаю одеяло и вижу, что на белых узорах ковра видны пятна чернил. Я открываю окна и двери в комнате и ставлю под ковер табуретку, чтобы он быстрее просох. Одеяло вешаю на бельевую веревку. На одеяле осталось пятно от грязной и мокрой части ковра. Махмуд ушел из дома очень рано, до утренней молитвы. Он на работе, делает закваску для хлеба.

В доме дядюшки Асадуллы произошел такой же случай. Я готовил из белого порошка белую краску и писал ей на белом картоне по случаю траурных дней: «Кинотеатр закрыт». В это время я задел ногой банку с краской, и она пролилась на дядюшкин ковер и залила постель, свернутую в углу комнаты. Дядя увидел это и говорит:

– Когда же ты, наконец, исправишься. Посмотри, что ты наделал!

Я приобрел печальную славу неряхи, неумехи и рассеянного человека. Кто бы в семье ни сделал что-либо неподобающее: сломал, разлил, разбил, забыл – говорили: «Ведешь себя, как Хушанг».

Мне в лицо так не говорили, чтобы меня не расстраивать. Однажды Фарах, который уже подрос, сказал мне:

– Хушанг, что ты такое натворил, что если я что-либо сделаю не так, то все говорят, что я поступил, как Хушанг.

По вечерам я отправлялся в город со стариком, который работал в кинотеатре «Дерахшан». Мы брали с собой лестницу и до утра ходили по базару и городу, расклеивая афиши. С собой у нас было ведро с клеем и палка с привязанной на конце тряпкой, которой мы мазали стены клеем, чтобы приклеить киноафиши.

Я сделал для себя альбом с фотографиями артистов, хороших режиссеров, писателей и поэтов, а также альбом из хороших кадров из кинофильмов, которые я брал у киномеханика. Я и себя много снимал. Каждую неделю с лицом, как у какого-нибудь деятеля искусств. Я шел в фотостудию «Гольшан», садился на табуретку и принимал соответствующую позу.

Впервые я сфотографировался на свое тринадцатилетие. Когда я приехал в Керман из Сирча и гулял в парке «Баге мелли», то увидел человека, который ходил по парку с фотоаппаратом. Я спросил у него:

– Сколько ты берешь за фотографию?

Он ответил:

– Пять кранов.

Я дал фотографу три крана в задаток и встал в углу парка. У меня за спиной был цветущий куст. Я сложил руки на животе и высоко поднял голову. Фотограф приложил фотоаппарат к животу и посмотрел сверху в видоискатель. Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди. Я задержал дыхание. Фотограф сделал снимок.

– Приходи через два дня на это же место, я отдам тебе фотографию.

Два дня я не ел и не спал. Мне очень хотелось посмотреть, как получилась фотография. До этого я никогда не видел собственной фотографии.

Рано утром я пошел в парк на то же место. Я стоял и ждал. Я очень переживал, пока не пришел фотограф. Он пришел только в 10 часов утра, отдал мне фото и взял два крана, которые я был ему должен. До обеда я ходил по парку и рассматривал свою фотографию. Я сейчас и сам купил себе дешевый и забавный фотоаппарат. Я фотографирую двери, стены, исторические памятники, базар, стариков и старушек, детей, природу и интересные уличные сценки. Я делаю художественные фотографии и посылаю их в журналы Тегерана, чтобы их опубликовали под моим именем. Но их не публикуют. Возможно, мои фото плохие.

Я пишу в журналы письма, стихи, рассказы – не печатают. Наверное, мои произведения не подходят для журналов. Наконец в журнале «Звезда кино» публикуют ответ на одно из моих писем. От радости я подбрасываю шапку вверх.