Мы с дядей Касемом гуляем по базару в Кермане и едим фалюде. Дядя делится своими горестными воспоминаниями:

– Когда я приехал учиться и сдавать экзамены из Сирча в Керман, отец оставил меня у одного из знакомых. У меня было одеяло, которое я сложил вдвое, и когда спал, то одну половину клал под себя, а другой накрывался. Отец давал совсем немного денег хозяину дома. Хозяева всячески меня притесняли. Я сидел в своей комнате и готовился к занятиям. Эти бессовестные люди не звали меня, когда обедали и ужинали. Когда они все съедали, то на дно кастрюли наливали воды и ставили передо мной.

Дядя все рассказывал и рассказывал о пережитых трудностях, своих стараниях, несбывшихся надеждах и скитаниях юности и, наконец, стал говорить о моих делах:

– Я не могу оставить тебя в таком состоянии и уехать в Джирофт. Ты очень простуженный и непутевый, в городе ситуация не очень хорошая – много плохих людей. Не горюй, я должен найти тебе подходящее место.

Этим подходящим местом был другой интернат. Он отличался от нашего первого интерната. Это был большой дом и при нем большой двор, однако сада не было. Там было мало деревьев, но были цветники. Вместо луга было поле, засеянное люцерной. В интернате было мало детей, человек тридцать-сорок, о которых заботились несколько благотворителей. Директором был сердобольный неграмотный столяр. Утром дети брали свои портфели и уходили в окрестные школы. К директору школы обращались «Дедушка», а к единственной воспитательнице – «Матушка», как к матери. Не было таких запретов и строгостей, как в прежнем приюте. Дети могли свободно уходить и приходить в течение суток.

Большинство воспитанников были достаточно взрослыми и учились в средней школе. Я тоже записался в среднюю школу.

Дядя купил мне новую кровать, новый матрац и новое одеяло. Он поручился за меня перед директором, который был дальним родственником жены дяди Асадуллы. Я не одевался в предлагаемую в интернате одежду, и вообще я жил вольготно. В чем же это выражалось?

И «Матушка», и «Дедушка» обо мне заботились. Мальчики в школе повязывали отросшие волосы платочками и сооружали что-то наподобие шейного платка. Воспитанники сами готовили себе еду и занимались уборкой. Дядя помогал интернату, чтобы меня там держали.

Дядя передал мои карманные деньги, те самые два тумана, которые я получал еженедельно на мелкие расходы, г-ну Даземи, своему свояку, которого мы называли в семье «еще один зять».

Здесь, в интернате, маленьких детей пугают ужасными ворами. Они слышали, что якобы как-то ночью в спальню проник вор и хотел украсть их постели и одеяла. «Матушка» начала с ним бороться, и он удрал. Каждый вечер пред сном дети прячут свою обувь и съестное из-за боязни появления вора и не могут заснуть. Рассказывают также, что однажды сюда привели сына городского головы, чтобы сделать из него человека. Он прятал сигареты в носках и курил. Его продержали в пансионате всего несколько дней. В итоге пришла его мать и забрала с собой. После того, как его забрали, мальчики тоже стали втихую покуривать.

Рядом с интернатом был кинотеатр «Дерахшан». При предъявлении школьной карты билеты в кино продавали в полцены. Я платил пять риалов и садился на места в зале ценой в один туман.

У нас также были отпечатанные типографским способом увольнительные. Мы сами заполняли форму, а «Дедушка» ставил внизу свою подпись и очерчивал ее кружочком. Он не умел писать и мог написать только свое имя. Дети помогали ему в столярной мастерской. Они строгали и делали короткие деревянные брусочки «ашкилу», к которым привязывали длинной веревкой кувшины с узким горлышком. Эти кувшины опускали на дно колодца, зачерпывали в них воду и поднимали кувшины на поверхность, затем выливали воду в небольшой бассейн.

К большому колесу была привязана корова, которая его крутила и кувшины на веревках с помощью этого колеса опускались и поднимались.

Это приспособление называлось «гавгярд» – «корововорот». «Дедушка» в своем большом доме, полном всяких деревянных брусьев и перекладин, плел веревки, чтобы с их помощью связывать кувшины в цепочки. Основным занятием «Дедушки» было изготовление колес для подъема воды, которые вращали коровы.

Каждый, кто хотел иметь в хозяйстве водяное колесо для подъема воды из колодца или реки, которое мы называли еще «дулаб», приходил к «Дедушке» и заказывал это колесо. Ребята приобрели хороший навык изготовления брусков «ашкилу» и плетения веревок из коры финиковых пальм для дулабов.

Я тратил много денег. Мне не хватало тех двух туманов, которые мне давали из денег дяди. Много денег уходило на покупку билетов в кино, на покупку и аренду книг с интересными рассказами, на покупку разноцветных рубашек и штанов, а также мороженого и фалюде.

У меня в прикроватном сундучке была небольшая библиотека. Я давал ребятам почитать эти журналы и книги. Нескольких из них я приучил к чтению книг. Данешпур хочет стать поэтом. Он пишет стихи и читает их перед строем ребят. Ребята часто ругаются из-за куска мыла или из-за скамьи, на которой стирают свое белье. Мыла не хватает. Все важничают и прихорашиваются. Я не хочу носить форменную интернатскую одежду и застегиваться на все пуговицы до самого горла.

Один из благотворителей часто сидел в портняжной лавке у своего друга в начале улицы и подзывал всех ребят, у которых не был застегнут ворот, и читал им мораль, а потом раздавал подзатыльники, чтобы привести их в чувство. Этот благотворитель любил порядок и дисциплину. Когда ребята проходили мимо портняжной лавки, они опускали головы и старались быстро ее миновать или же, не дойдя до лавки, застегивали воротнички на все пуговицы.

Этот благодетель относился ко мне неплохо. Когда он уехал в Мекку в паломничество, я ночевал у его матери. Эта старушка, которой было 78 лет, боялась, что я задушу ее во сне и украду ее золото. Поэтому вечерами она уходила в дом и закрывала дверь на замок изнутри. Я спал за дверью во дворе. Я читал ей вслух роман «Отверженные» Виктора Гюго, чтобы она заснула.

Недавно в интернат привели Мехди. Его отец уехал в одну из арабских стран и не вернулся. Говорят, что он утонул в море. Мать взяла Мехди за руку и привела в интернат. Вечерами Мехди, чтобы заснуть, крутится и сосет пальцы. Ночью он спит в комнате ребят, которые ночами писаются. Мальчики, которые писаются по ночам, спят в отдельной комнате. К утру на своих матрацах они оставляют целые географические карты. Утром писуны вытаскивают свои матрацы на солнце, чтобы просушить. В их комнате стоит неприятный острый запах. Когда мы проходим мимо их комнаты, нам приходится зажимать нос.

Данешпур пишет стихи в двух стилях. Одни стихи на заказ, для публичного чтения перед строем, другие – издевки и неприличности, которые он читает втихую только близким и доверенным друзьям. У Данешпура было недержание мочи, и он выписывал на матраце контуры гор и долин.

Староста спальни, у которого только начали пробиваться усики, налетел на Данешпура и бросил его в комнату писунов. В ответ Данешпур сочинил стишок о старосте:

Староста держал Данешпура в комнате писунов, чтобы выбить из его головы идею писать стихи. Данешпур восстал против этого. Однажды он перевязал член веревкой, чтобы устыдить старосту. Ночью ему сильно захотелось писать. Пися у него раздулась, и веревка врезалась в нее. От боли он закричал. Кто-то подошел и перерезал веревку, он успокоился. Я тогда назвал его «опасным поэтом», как Виктора Гюго, которого сослали в ссылку и чьи стихи я читал в переводе.

Данешпур писал также и любовные стихи. Соседская девушка часто появлялась в окне, и мальчики влюблялись в нее один за другим. Данешпур тоже в нее влюбился и написал двустишие:

В Сирче тоже жили такие поэты. Когда приезжали в деревню важные персоны, в их честь читали хвалебные стихи. Стоило гостю выехать за ворота, как начинали сочинять стихи о его наружности, речах и обещаниях. Жители собирались напротив лавки Саида Джалала и все вместе смеялись и потешались от всей души.

Я работал, чтобы иметь деньги на покупку книг, походы в кино и на другие личные нужды. У «Матушки» был маленький развалившийся домик. Она хотела его отремонтировать. Ей нужны были рабочие. Мы вместе еще с одним мальчиком взялись ей помочь.

С утра до вечера мы носили на носилках во двор с узкой улочки землю, которая обвалилась со стен. Мы получили за эту работу по два тумана на каждого.

К зданию нашего интерната примыкала мельница. Я ходил работать по ночам к мельнику Мамеду. У Мамеда были длинные пышные усы, и поэтому его звали Мамед Усач. Мельница работала день и ночь. Я садился у трубы, из которых ссыпалась в мешки мука. Я должен был следить, чтобы мука не пересыпалась из мешка на землю. Как только мешок наполнялся, я должен был убрать мешок, полный муки, а вместо него подставить пустой. Я оттаскивал полный мешок в сторону, а пустой подставлял под трубу, из которой высыпалась мука. У мельника был ученик, который был уже большим и достиг призывного возраста. Он взваливал на плечи мешки с зерном и высыпал зерно в большую воронку. Мельница работала на солярке; и днем и ночью было слышно, как она работает. Мамед Усач спокойно спал среди этого грохота. Когда он просыпался и убеждался, что все идет хорошо, он отправлялся домой и возвращался рано утром.

Я читал рассказы при слабом свете лампы в облаках пыли, наполнявших мельницу. Книга называлась «Герой-мушкетер» – о молодом человеке, который хотел сдать экзамен на звание мушкетера и служить при дворе в кавалерии. Потом он влюбился в дочь короля, и его не любили мушкетеры короля, которые ему всячески мешали и строили козни, чтобы он потерпел поражение. Это был интересный рассказ.

Я углубился в чтение. На дворе холодно, стоит суровая зима. Воздух пустыни в Кермане обжигает. Когда выходишь с мельницы, то пронзительный холод обжигает глаза и уши, словно клинок. Мельничные жернова трутся друг о друга и мелют муку. Мука и мешки теплые.

Я сижу на жесткой коробке. Одну руку я положил на теплый мешок, а другой держу перед глазами книгу, которую читаю. Мельница работает – бух… бух… Внезапно я слышу громкий звук. Меня сморило. Я внезапно просыпаюсь. Мука высыпалась на пол и летает в воздухе. Мука у меня на голове, на лице, на книге, которая выпала из рук, когда я прикорнул. Просыпается Мамед Усач. Мука забила мне нос, глаза и уши. Я теряюсь среди мучной пыли. Мука попала мне в рот, смешалась со слюной, и у меня во рту ужасный привкус. Это вкус прокисшего теста. Я хочу выплюнуть эту смесь, меня тошнит. Мамед орет: «Пошел вон! Нечего здесь кашлять».

Мамед останавливает мельницу. Он находит мою книгу и отдает ее мне. Я стою снаружи на тротуаре. Холодно. Мне надо вытряхнуть одежду, отряхнуть пыль с головы и шеи. Надо помыться. С чего начать? Чтение книги задало работу рукам. Мамед и его подмастерье смеются. Мамед – шутник. Он в шутку говорит, что ему не нравится слово «лох». Каждого, кто скажет «лох», он будет гонять и бить палкой.