Становится холодно, очень холодно. Когда я ранним утром встаю, чтобы собрать во дворе за спальней и классными помещениями клочки бумаги и мелкие обледеневшие камешки, скатившиеся туда, у меня коченеют руки от холода. Жгучий мороз холодит руки, тыльные части ладоней потрескались от мороза и кровоточат. Было бы хорошо иметь варежки. В Шахдаде перед одной из лавок на веревочке висели варежки. Дедушка хотел мне их купить. Торговец просил за них дорого, и сделка не состоялась. Дедушка сказал: «Когда вернемся в Сирч, я скажу, чтобы тебе связали красивые варежки».

У меня никогда не было варежек. Да и носков никогда не было и сейчас нет. По просьбе дяди Маш Рабабе сшила для меня два мешочка, которые я привязываю шнурком к запястьям, чтобы руки не мерзли, когда по утрам собираю мусор. У меня есть вазелин, которым я смазываю руки и губы, которые сильно растрескались от мороза.

Я сейчас сижу под кроватью. Кровати в нашей спальне близко придвинуты друг к другу. Если кто-либо заберется под кровать, то его невозможно найти. Я сижу под кроватью и пишу воспоминания. Я под последней кроватью, около стены, где есть просвет между кроватью и стеной, через который можно пролезть под кровать. Через этот просвет я прополз под кровать. Лучи света проходят через щели между кроватями и по краям одеял и попадают на мою тетрадь.

Я улизнул сюда. Пришел грузовик с хворостом для нас. Хворост – одни колючки. На грузовик нагрузили столько хвороста, что видно только колеса и колючек нет только перед стеклом водителя. Водитель и его напарник с трудом вылезли из кабины.

Дети выстроились в цепочку. Старосты сбрасывают хворост с грузовика на землю. Дети подбирают его, берут в охапку, относят в большой сарай и там складывают.

Я нюхаю колючки, которые несу. Некоторые из колючих кустов еще свежие, и на них остались цветочки. Я вспоминаю Сирч, горы Сирча и как мы с Кашангу пасли скот. Колючки ранят мне шею и руки. Под предлогом похода в уборную я сбегаю и потихоньку проскальзываю в спальню.

Я беру ручку и тетрадь и лезу под кровать. Я пишу. Несколько ребят увидели, что я читаю книги и пишу. Им было любопытно узнать, что же я пишу. Но я не хочу, чтобы кто-то видел, что я пишу. Только Саттар-заде я рассказал, о чем пишу. Он меня поддержал в этом.

Утро выходного дня. Дети, в основном маленькие, в одинаковой и грязной одежде, сидят около стены на солнце. Они съежились от холода и дрожат. Солнце еле светит и совсем не греет. Они смотрят голодными глазами на свет безжизненного солнца и поют:

Они сердятся на маленькое облачко, готовое заслонить солнце. Один из них встает и начинает извиваясь, танцевать. Дети хлопают в ладоши, смеются и поют. Мне такие вещи не нравятся. Я таким образом не убегаю от трудностей. Когда мне трудно, очень трудно, я начинаю думать о маленьких, хороших и приятных вещах. Я как бы вытаскиваю себя из этой толпы и из этого места событий и успокаиваюсь на какое-то время.

Я вспоминаю дедушку. Был голодный, неурожайный, засушливый год. Бабушка рассказывала:

– Дедушка был молодой и горячий. Он узнал, что богатые хозяева продавали продукты из своих амбаров по высоким ценам в Кермане торговцам. Дедушка велел Черагали, который должен был вместе с несколькими работниками нагружать ослов продуктами перед отправкой в Керман, запеть и подать сигнал.

Черагали в кромешной ночной темноте прикрыл рукой ухо и запел:

Когда караван достиг местечка Пир, Морад Черагали снова запел:

Дедушка с двустволкой в руках преградил дорогу ослам и погонщикам. Ружье было заряжено. Дедушка закричал: «Разбой!» Звук тревожного призыва разнесся по Сирчу. Погонщики ослов испугались и бросились наутек. Жители Сирча высыпали на улицу. Мужчины и женщины преградили дорогу ослам, которые были нагружены продуктами. Дедушка и жители сгрузили всю пшеницу, овес, чечевицу и бобовые на землю. Дедушка разделил это все по мискам и раздал людям. Он нажил себе врагов, но стал ханом – предводителем деревни.