Наша прачка Нане Зейнаб каждый день стирает штаны одного из мальчиков, показывает ребятам испачканные места, проклинает тех, кто плохо подмывается, и ругается последними словами. Она постоянно повторяет: «Чтоб на тебя Бог напустил “золотуху черную”». Я не знаю, что такое эта золотуха. Саттар-заде говорит, что это такая болезнь, при которой кожа человека сама по себе покрывается ранами, отслаивается и отпадает. При этой болезни иногда можно увидеть, что у больного человека нет половины лица или руки. Он прочитал в книге, что эта болезнь называется проказой.

На рубашках и штанах ребят выстрочены их имена. Нане Зейнаб неграмотная и не может их прочитать. Никто из ребят не хочет прочитать ей имена на одежде. Они договорились не читать, чтобы ее запутать. Дети бросают в одну кучу всю грязную и испачканную одежду. Старшие воспитанники стирают одежду сами.

Я тоже учусь стирать, так как уже большой. Нане Зейнаб очень громко говорит, и у нее плохой характер. Она идет по двору через спальню со штанами в руках и ругается: «Чтобы ты проказой заразился».

Нане Халти, «тетя Мокроти», женщина спокойная и добрая. Она любит маленьких детей, не боится до них дотронуться и обнять. Говорят, она сама была сиротой и хорошо понимает их трудности. Она ходит по двору с жестяной коробочкой, наполовину наполненной пеплом, и отхаркивается в нее. У нее все лицо покрыто маленькими и большими оспинами. Я заглядываю в ее жестяную коробочку и вижу в мокроте следы крови.

Она дешево продает хлеб. Иногда она вообще отдает хлеб бесплатно. Если ребенок голоден и ему станет плохо во время завтрака или обеда, она дает ему кусок свежего хлеба. А тетушка Зейнаб никогда не даст хлеба, пока не возьмет за него деньги.

Я сам продаю детям финики, которые мне прислали из Шахдада из сада моей матери. Я продаю 10 фиников за один кран. Я уже скопил три тумана, которые спрятал в своем портфеле. Если меня отпустят на побывку, то я куплю книги и журналы. Конечно, и халву тоже куплю.

Дети смотрят на меня, как на сумасшедшего, потому что я смотрю на небо, на разные деревья и читаю газеты и журналы. Саттар-заде умнее меня. Он тоже читает книги и журналы, но в подходящее время. Я же читаю и пишу в любое время, когда захочу.

Всем детям есть что рассказать. Они в интернате не с грудного возраста. У большинства ребят есть матери, но нет отцов. Многие из них из окрестных деревень Кермана. Их отцы заболели и умерли, либо землетрясения и сели унесли жизни их отцов и матерей. Большинство из них прилежные ученики и хорошие воспитанники интерната. Они попадают сюда из-за того, что в их деревнях нет школы или они не могут себе позволить расходы на учебу в школе. Они насмехаются над деревенским говором. Они и меня высмеивают. Вместо «был» я говорю «бил». Например: «Бил я в доме у дяди в гостях».

У нас считается большим пороком, если у молодой женщины нет мужа. Все смеются над такими ребятами.

– Мать поместила тебя в интернат, чтобы гулять и развлекаться. Она хочет выйти замуж.

В выходные, после обеда, у нас свидания с родственниками. Из деревень приезжают матери и привозят своим детям продукты. Своих мужей они оставляют за воротами или на тротуаре, чтобы дети не стыдились за них. Если матери воспитанников приведут во двор своих мужей, то над этими детьми будут долго подшучивать:

– Ну и фигура у мужа твоей матери! Не приведи Господь.

После возвращения кого-либо с каникул дети снова ехидничают:

– Ты что, ездил на свадьбу свой матери? А угощение со свадьбы нам привез?

Мне в этом смысле повезло. Как хорошо, что у меня нет матери, а есть отец! Ребята моего отца видели и все знают. Я хвалюсь, что у меня нет «матери-невесты», но есть «отец-молодец». Но недавно ребята и из этого сделали предмет для насмешек:

– Я подыскиваю красивую невесту для твоего отца. Если его сын согласен на женитьбу и не выгонит невесту отца из дома, то свадьба – дело решенное.

– Если твой отец исправится и не будет вести себя как сумасшедший, то я выдам свою мать за него замуж. А он сможет ее прокормить?

Зульгуди – человек странный. Он выглядит и ведет себя, как Абдель из Сирча. Он толстый коротышка с огромной головой. У него маленькие глазки и большой нос. Раньше он работал в «корововороте»[14]. До моего поступления в интернате там был «корововорот», которого я раньше никогда не видел.

Кто-то приходит в интернат и показывает «корововорот», от которого еще остались колеса. «Корововорот» находился в большой и темной комнате. Посредине помещения находится колодец, а над ним – большое колесо. На колесе закреплен деревянный рычаг, к которому привязывали корову или мула. Денеджуди ходил за коровой по кругу и бил ее, чтобы она ходила и приводила в движение рычаг и колесо. Колесо поднимало с большой глубины кувшины с водой, которая выливалась в небольшой бассейн. Затем вода из бассейна направлялась под деревья и цветы. Теперь установили насос, который качает воду из колодца, и Делоджуди остался без работы.

Он не учится, не разговаривает. Правда, иногда, когда дети подшучивают над ним, например, таскают его за нос, он бегает за ними и ругается бранными словами.

В те дни, когда у нас дают похлебку после молитвы «Боже, дарующий нам пропитание, дарующий нам милость твою», Зульджуди рвет свой хлеб на несколько частей, отдает каждый кусок хлеба и берет половину миски похлебки. Похлебка наша плохая; в кипяток кладут немного муки, крупной зелени и добавляют соль и перец. Если съесть две тарелки, то начинает болеть живот. Поэтому ребята готовы есть пустой хлеб, но только не похлебку.

Зульджуди в столовой берет хлеб в руку и громко объявляет:

– Хлеб в обмен на похлебку.

Шарифи с чавканьем уплетает похлебку, с уголков рта у него свисают стебли зелени.

От двери, стен, потолка, от стульев и столов столовой исходит запах плова с мясом и курицей. Запах меда, сливочного масла, горячего хлеба и пахнет чем-то жареным. Шарифи собственными глазами видел за этими столами подростков-спортсменов, которых привезли из всех городов для участия в соревнованиях. Одну группу спортсменов разместили в нашем интернате. Это было летом прошлого года. Шарифи и еще нескольких мальчиков оставили помогать по хозяйству. Остальных отправили на каникулы. Шарифи не любил свою мать. Каждый раз, когда он приезжал, мать брала его за руку и вела к парикмахеру и просила подстричь его бесплатно под машинку. Говорила: «Он же сирота».

Шарифи сходил с ума от дождя. Когда начинался дождь и раздавался звук падающих капель, он сходил с ума. Его глаза метали искры, он вставал и босиком, словно лошадь, скакал под дождем. Он скакал и ржал, как лошадь, смеялся и дрожал. Рассказывали, что однажды он бегал под дождем до утра. Потом ему стало плохо, и он два дня болел.