Я купил последний номер газеты «Кейхан-е баччеха» для Саттар-заде, книгу «Тайна цветов», карандаш и чистую тетрадь, на обложке которой было написано «Тетрадь для воспоминаний».

В специальном журнальном приложении для детей газеты «Кейхан» была отдельная страничка, посвященная воспоминаниям детей. Дети посылали в журнал свои заметки о жизни школы и домашних делах, которые публиковали. Мне очень нравились эти странички. Я тоже мог писать, как эти дети. С первых дней, когда меня поселили в интернат, мне становилось легче, когда я писал. Чистая страница тетради была лучшим существом, которое слушало и слушает меня.

Чистая страница бумаги не смеется надо мной. Она хранит в душе все, что я пишу, не хвастается передо мной, не обижает меня, не выказывает мне сострадание, не заставляет меня стыдиться, не ранит меня. Чистый лист бумаги для меня и мать, и отец, и брат, и сестра. Бумага возвращает меня в прошлое, ведет в будущее, в мои фантазии; делит со мной мои радости и печали, злится и смеется и хохочет вместе со мной.

Я ношу тетрадь всегда и везде с собой. Я ее люблю больше жизни. Она лежит напротив меня и говорит: «Пиши!» Я иду за школу, сажусь около дерева и открываю свою тетрадь воспоминаний. Вокруг страниц нарисованы цветы. Это лилии, у которых листья и цветы голубого цвета. Одного цвета, цвета неба. Посредине длинных переплетенных стеблей со множеством цветов – белое разлинованное пространство, вставленное в орнамент, словно для письма.

Чистая страница приглашает к письму. Мне даже жалко портить чистый лист своими воспоминаниями. В голове у меня роятся слова и предложения. Они спускаются вниз по шее, плечам, рукам, пальцам в кончик карандаша. Я вспоминаю события прошедшего месяца, свое удивление и блуждание по квартире и базару. Как мне пришлось скитаться из школы в школу. Кончик карандаша останавливается на самой верхней строчке под красивым цветком клещевины, и я пишу:

«Базар пахнет ноклем, сахарной ватой и зирой. Мы с отцом поспешаем за Маш Рабабе. Я отстаю. Маш Рабабе быстро оборачивается, берет меня за руку и тянет за собой, чтобы я не потерялся. А я хочу все увидеть, все для меня в новинку: старик, несущий на плечах большой бурдюк, с желтой миской, цвета самовара, в руках. На голове у старика шерстяная шапка, внизу бурдюка сбоку прикреплен кусочек кожи. Он прикреплен к поясу старика, чтобы вода из бурдюка не намочила одежду. Старик небольшого роста. Он выкрикивает: «Пейте на радость иссохшихся без воды губ». Мне хочется попробовать воды из бурдюка. Я заглядываю в медную чашку в руке старика. Там лежит веточка мяты. Я вспоминаю рассказ дедушки: «Однажды один деревенский житель был в городе и решил попробовать воды из бурдюка. Он заплатил деньги разносчику воды, выпил воду и вернулся в деревню. По возвращении в деревню он стал давать односельчанам совет: «Не пейте воду, которую продают на базаре. Это просто вода».

Я смотрю на потолок, покрывающий торговые ряды базара. Он весь в дырках. Солнечный свет проникает через эти отверстия на землю, которые напоминают поднос. Я люблю пускать солнечные зайчики подносом.

Я смотрю на потолок и дохожу до перекрестка крытой галереи базара. Над перекрестком потолок выше и шире. Весь потолок расписан рисунками. Какие это красивые рисунки! Мужчины и женщины со сросшимися бровями сидят и смотрят вниз через пелену пыли на людей, проходящих по перекрестку. Но на них снизу никто не смотрит. Все проходят мимо. Я стою на перекрестке и говорю отцу и Маш Рабабе: «Посмотрите, как красиво! Почему люди не смотрят не эти росписи?» Когда я смотрю на потолок, то люди, проходящие мимо, тоже поднимают головы.

Маш Рабабе боится, что все торговцы и посетители бросят свои дела и станут смотреть вверх, на потолок, чтобы узнать, что такое там происходит. Поэтому она берет меня за руку, тянет за собой и говорит при этом: «Не устраивай тут представления, как твой отец!»

Я обо всем расспрашиваю Маш Рабабе и отца. Все для меня необычно, и все вызывает вопросы. В этих условиях отец не настроен разговаривать сам с собой. Иногда он даже отвечает на мои вопросы и дает мне разные пояснения.

Из-за того, что на базаре я засматриваюсь то в одну, то в другую сторону, меня постоянно толкают, ударяют по ногам, либо я на кого-нибудь наступаю, и меня при этом бранят. Я не обращаю на это внимания. Я хочу посмотреть, как готовят ширазский кебаб, и узнать судьбу соловьев из Сирча, которых держат в этом месте.

Маш Рабабе не настроена отвечать на все мои вопросы и расспросы, так как потеряла мой паспорт и не знает, где его искать. Она боится дяди, который спросит: «Куда ты дела паспорт Хушанга?»

Мы проходим базар и попадаем на площадь. Ну и большая же это площадь. Там сидит дервиш, у которого змея. Вокруг дервиша собрался народ. Я протискиваюсь сквозь толпу вперед, чтобы лучше видеть дервиша и змею. Маш Рабабе подходит ближе и вытаскивает меня из толпы. Когда мы возвращаемся, отца уже нет. Как мы ни ищем его, не находим. Его нигде не видно. В углу площади собрались люди и смотрят в небо. Маш Рабабе спешит к человеку, который расположился в углу площади и пишет разные молитвы. Маш Рабабе заказывает две молитвы, одну для отца, чтобы ему стало лучше, другую – для меня, чтобы я не был таким любопытным. Я поднимаю всякую бумажку на улице и читаю ее. Маш Рабабе хочет, чтобы всякая ерунда у меня в голове не оставалась и чтобы я не уподобился отцу. Она верит, что всякий, кто свяжется с чтением книг, либо сойдет с ума, либо перестанет верить в Бога.

«До сих пор женщины, у которой была бы не покрыта голова и которая бы носила юбку и чулки, я не видел. Раньше я не видел, чтобы женщина громко читала стихи в классе. Наша учительница – женщина. В Сирче все учителя были мужчины. Это были молодые мужчины, которые только начали учительствовать. Учительница кажется больной. Она вся желтого цвета. У нее часто пересыхают губы. Она поставила кружку с водой на свой стул и положила рядом сахар. Она принимает таблетки и пьет глотками сироп. Учительница ложкой размешивает сахар в кружке; частички сахара, которые прилипли к кружке, от перемешивания ложкой поднимаются вверх и смешиваются с водой. Она нетерпелива, только и смотрит на свои часы. Она ждет, чтобы занятия быстрее закончились, и она бы освободилась. Иногда учительница кашляет и жует свои сухие губы. На губе появляется кровь. Она вытирает губы белым платком. У нее также пожелтели глазные яблоки[12]. Она худая, словно сухая палка. Я вижу схожесть учительницы с моей покойной матерью, судя по рассказам дяди Казема. Моя больная мать выглядела так же, как эта учительница. Вместо того, чтобы слушать стихи, которые она читает, я смотрю на нее.

После звонка я бегу за ней во двор.

– Госпожа, госпожа!

– Что случилось, что тебе надо?

Я только смотрю на нее и не знаю, что сказать. Она продолжает идти. Она берет свой портфель под мышку. Ручка от портфеля оторвана. Она быстро выходит со двора.

– Вернись.

Я очень хочу выйти на улицу. Хочу увидеть машины, проходящих людей, но не получается. Я стою около ворот. Сторож с палкой в руках подходит и говорит:

– Я сказал тебе, уходи.

Я иду на крышу спальни и оттуда смотрю вдаль. Как я ни стараюсь, не могу разглядеть белую извилистую и крутую дорогу, по которой мы пришли в город, и не могу увидеть Сирч. Очень уж он далеко. Над горой появилось облако, похожее на белого пса, на нашу собаку Филу. Ветер отрывает у этой собаки ухо, и она растворяется в голубом небе.

Фила была хорошей собакой. Когда приходил нищий, Фила протискивалась через щель в воротах, хватала его за щиколотку и тянула. Нищий кричал и звал на помощь, умолял: «Уберите свою собаку. Пусть она меня отпустит. Мне ничего не надо».

Страница 5 тетради воспоминаний.

«Столпотворение у стен на улице. Привезли кирпичи и вывалили у стен. Старшие мальчики выстроились в ряд, чтобы выйти на улицу. Они берут кирпичи и вносят их во двор. Я тоже встаю в ряд и иду со двора. Я беру кирпичи и смотрю на улицу, движение людей и на мальчиков обычной школы. Он все одеты по-разному. Воротнички у них расстегнуты. Они смеются, разговаривают, гоняются друг за другом. Они свободно гуляют».

В те дни, когда я бывал в доме дяди, его пятилетняя дочка всегда ходила со мной в начало улицы, чтобы я не потерялся. Мы садились на краю улицы и наблюдали за машинами. Больше всего мне нравились машины в форме черепахи. Машины были разного цвета: красные, желтые, голубые, зеленые и коричневые. Когда я видел, что одна из этих машин, похожих на большую цветную черепаху, приближается, я вставал, радовался, хлопал в ладоши и говорил: «Черепаха-миска, черепаха-миска».

Если идти с начала улицы домой, то мы попадаем в пекарню. Там пекут белый, серый, большой и круглый хлеб. Около входа в пекарню стоят женщины и дети. Запах хлеба распространяется по улице. Какой это приятный запах! Я спрашиваю:

– Где пекут хлеб кот-коту[13]? Как его пекут?

Дочь дяди отвечает:

– Я не знаю. Где-то на базаре.

Мой папа, когда ходит на базар, то покупает этот хлеб. Его называют еще «сангаки».

Иногда после обеда я вместе с детьми дяди и его женой отправляюсь посмотреть на невесту. На следующий день после свадьбы жениха и невесту одевают точно так же, как в день свадьбы. Их усаживают на высокое почетное место, и женщины отправляются на них посмотреть. Я тихонько пробираюсь среди женщин, чтобы посмотреть на жениха и невесту. Мне нравится смотреть на них. У меня хороший, острый слух, и я слушаю, о чем судачат женщины. Им больше нравятся полные, белые, тучные и увешанные золотом невесты. Женщины с восхищением смотрят на них и переговариваются. Иногда они искоса за мной следят и говорят: «А этот мальчик что здесь делает?»

Женихи тоже не ускользают от пристального внимания и пересудов женщин. У этого лысая голова, у того – длинная и тонкая шея и кадык, как яблоко, а у этого галстук криво повязан.

Жена дяди следит, чтобы я не потерялся, а я слежу, чтобы в этой толчее не потерялись дочери дяди.

Маш Рабабе сидит дома и присматривает за моим отцом. Она к нему привыкла и больше не боится его. Я надеюсь, что если дядя Касем приедет, то сможет забрать меня из интерната и поместить в обычную школу. Он должен приехать. Он знает всех учителей и директоров школ. Если он скажет, что я сын его брата, то меня наверняка примут в обычную школу.