Меня подстригли наголо. Ребята начали звать меня «Лук», что значило «большой верблюд». Вроде бы, когда меня стригли, то в голове у меня было полно толстых, жирных, больших вшей. Дети называют больших вшей «Лук». Теперь это одно из моих имен. Другое мое прозвище – Новичок. Это прозвище останется за мной, пока в интернате не появится новый «новичок». Еще одно мое имя – Хучанг-хан. Когда произносят это имя, все смеются. Вначале эти прозвища были безобидными. Позже я понял, что дети так развлекались. Для всех новый человек был «новичок». Это была очередная тема для развлечений. Одного прозвали «Дахль Фаради» («воришка в лавке Фаради»). Он однажды пошел в лавку «Фаради Багаль» и стащил там что-то; это было ужасно плохим поступком. Кого-то назвали «Попугай», так как он играл в спектакле попугая.

Дольше всех моих прозвищ сохранилось за мной «Хучанг-хан». Прежде в интернате детей с таким именем не было. Хушанг было аристократическое имя и намекало на изнеженность и заносчивость. В этом была и моя вина. По их лицам я понял, что я им не подхожу. Иногда меня принимают, и я иду навстречу. Но я из другого теста. Я начал им рассказывать такие вещи, что вызвало у них злобу и неприязнь. Я рассказал им о дедушке, которого в знак уважения звали Насрулла-хан. Рассказал, что у нас были слуги и служанки и что у нас бывало много гостей. Мы пользовались уважением и известностью в Сирче, в окрестных деревнях и селениях. И к моим дядям все относились с уважением. Бабушку называли «жена хана» или «Биби». Я рассказал о нашем доме и нашей жизни со слов бабушки. Кое-что я и сам видел и помнил. Я это рассказал одному из учеников, чтобы удовлетворить его любопытство и покрасоваться. Он по простоте душевной пошел и рассказал обо всем ребятам. Все стали говорить, что Новичок – парень наглый и хвастливый. Он всех своих родственников называет господами и ханами, а самого его величают Хушанг. Не прошло и недели, как меня начали называть «Хучанг-хан».

Дошло до того, что все: директор, инспектор-распорядитель, староста, садовник – все, кто работал в интернате, стали называть меня Хучанг-ханом, что было очень обидно[10]. Я понял, что очень одинок. Я был несчастен из-за мелких придирок и постоянных пересудов. Меня и били. Больше всего я страдал от нескольких людей: от старост в спальне, которым я дал несколько фиников, чтобы они лучше ко мне относились. Они немного смягчились. Я даже обрел друга, который был очень порядочным мальчиком, его звали Саттар-заде, и он отличался от других. Он показал, что было у него в сундучке. Это изменило мою жизнь. Его сундук был полон журналов «Кейхан-е баччеха»[11].

У него была также книга историй и сказок, написанных простым языком. В журнале «Кейхан-е баччеха» были напечатаны стихи, интересные рассказы. Журнал был, как мешок со сладостями. Его было легко читать. Журнал был полон интересных выдуманных историй, рассказов о любви и дружбе. У каждого ученика был свой сундучок. Сундук был с ручкой и закрывался на замок. Сундуки воспитанников хранились у них под кроватями. У моего сундучка замка не было. Староста по спальне скрепил две половины моего сундучка проволокой. Когда открывали крышку сундучка, на ней изнутри были приклеены фотографии шаха в разных видах: шах в военной форме, шах в костюме с галстуком, шах верхом на коне, шах с шахиней. Фотографии были большие и цветные. У меня на крышке сундучка не было фотографии шаха. После обеда меня послали принести замок и портрет шаха.

Я взял с собой портфель, который мне купил дедушка. Я боялся, что ученики найдут его. Я душой прикипел к этому портфелю.

Дома у нас было много военных ежемесячников «Махнамей-е артеш», которые дядя приносил из гарнизона. На всех обложках был шах. Дядя нашел журнал, на обложке которого была большая цветная фотография шаха. Маш Рабабе вырезала ее ножницами.

– Вот тебе фото шаха.

– А мне еще нужен замок.

Жена дяди пошла и принесла маленький ржавый замок без ключа. В коробке среди маленьких и больших ключей нашли ключ от этого замка и открыли его.

Уже темнело. У меня был мешочек с финиками, замок, ключ, а также свернутый в трубку портрет шаха и пять кранов. Было уже поздно. Поздно вечером в интернат не пускали. Горели уличные фонари, лампы около лавок. Слышался призыв к вечерней молитве. Я смотрел на автомобили, снующие по главной улице – улице Шапура. Я хотел перейти на другую сторону, но боялся машин. Машины еще не включили фары. Я боялся попасть под машину. Ориентировался я по вывеске на магазине, чтобы не потерять дорогу. По дороге то и дело быстро проезжали машины.

Наконец я собрался с духом и, когда не было машин, перебежал по асфальту на другую сторону. На мне были новые неподкованные ботинки, и я поскользнулся на асфальте. Я упал и выпустил из рук мешочек с финиками. Я протянул руку, чтобы дотянуться до мешочка. Появившийся автомобиль отбросил мешочек в сторону. Все финики рассыпались на дороге. Водитель испугался и остановил автомобиль. Он решил, что наехал на меня. Когда он увидел, что я не пострадал, он облегченно вздохнул. Вокруг нас собрались люди. Они собрали финики и ссыпали в мешочек. Они увидели, что я в серой одежде сиротского дома, с пуговицами, застегнутыми под горло, и стали меня жалеть. Водитель достал из кармана два тумана и дал их мне.

– Извини, но ты сам был виноват.

Я задумался, брать или не брать мне эти деньги. Он давал эти деньги как милостыню или же платил за то, что был невнимателен и ехал слишком быстро? Выходило, что я просил милостыню. Я расплакался и видел эту улицу, этих людей и эту машину сквозь завесу слез.

– Мне не надо денег.

Шофер настаивал. Сунул деньги мне в карман, погладил по голове, вскочил в машину и уехал.