Мы на пути в Керман. Мне около двенадцати-тринадцати лет. У меня очень необычные воспоминания о Кермане. Я раньше уже был знаком с керманскими сувенирами: дырчатым хлебом «кот-коту», чаем, сахаром, какао, одеждой, обувью, керосином, журналами, газетами, мучной халвой и стеклянными соловьями, в которых наливают воду и дуют в них, а они издают чириканье. Я также знал и соловьиных птенцов, которых отвозили в Керман. Раньше я никогда из Сирча никуда не ездил. Я с волнением жду встречи с Керманом. Интересно, какие там дома и улицы. Где они пасут своих овец и коров? Там и кино есть.

Мое представление о Кермане – это смесь моих впечатлений о Сирче и рассказов о Кермане, которые я слышал раньше. У нас три мула, которые везут наш скарб: миски, кувшины и постели. После обеда, когда погонщик прикрепил веревкой навьюченные на мулов вещи, вокруг нас столпились соседи и родственники. Пришла моя тетка со своими детьми, но Момсадек не смог прийти, так как был занят. Тетя сначала прощается со своими братьями Асадуллой и Каземом, а потом обнимает меня. От тети пахнет свежим молоком. Она достает из кармана горсть крупного изюма и несколько орешков и дает мне вместе с двумя кранами денег.

Мы оставляем свою корову у тети. Наша собака бежит за нами до конца улицы и возвращается. Она крутится вокруг нас и скулит. Я должен ехать верхом на муле, нагруженном нашими постелями.

– Я пойду пешком, я уже взрослый.

– Разве это возможно? Путь очень долгий – двенадцать часов в дороге.

– Ладно, я сяду верхом на мула, когда выедем из Сирча.

У меня в руках портфель и чемодан, которые мне подарил дедушка. Там лежат финики, книги, тетради и ручка. Мы проезжаем мимо сада с чинарами. Древние высокие чинары стоят, прижавшись друг к другу. Мы сад чинар называем также садом Салара.

Это богатый сад. Сюда мы приходили, чтобы по традиции провести тринадцатый день нового года – «сиздах бедар» – на природе. Мы расстилали скатерть и ели простоквашу и кебаб. Когда не было дождей, жители деревни приходили под сень чинар этого сада, готовили традиционную лапшу и молились, чтобы пошел дождь.

Мы идем, огибая гору, чтобы добраться до места Чинар-е Йелонги («Одноногая чинара»). Ствол этой чинары сгорел, и от него остался только небольшой кусочек, по которому вода добирается до ее ветвей и листьев. Я часто видел эту чинару, когда мы с дедушкой ходили в поля чечевицы и фасоли. Перед нами лежит узкая тропинка, освещенная лунным светом. Дорога извивается как змея и уходит по горе к перевалу. Погонщик Али поет песню, разносящуюся по долине:

Теперь очередь Казема спеть. Мой отец поет. Потом поет мой дядя.

– Хушу, а ты умеешь петь? Ты должен петь стихи о разлуке с родиной, чтобы путь стал короче и чтобы мы не устали.

У подножия перевала мы остановились на отдых. Али развьючивает мулов. Дядя приготовил ужин. Мы едим этот ужин с хлебом. Мулы жуют солому и клевер.

Мы снова отправляемся в путь. Небо усыпано звездами. Свет луны освещает горы. Мулы учащенно дышат. Али их погоняет. Он по очереди держит мулов за хвост, чтобы они не поскользнулись на камнях и не упали в пропасть. Дорога вверх очень трудная и извилистая. Мы еле дышим.

– Хушу, ты устал?

– Пока нет.

– Даже если устал, не садись верхом. Мулы не потянут вверх.

– А сколько еще осталось ехать до Кермана?

– Не так уж много.

Мулы храпят, поднимаясь в гору. От натуги они пукают и какают.

Пахнет утренней прохладой. Краешек неба начинает понемногу светлеть. Мы достигли вершины горы.

– А вот и Керман.

С вершины горы мы видим вдали Керман. Как он красив! Как будто все звезды ссыпали на Кер ман. Звезды освещают всю землю. Они прилепились к земле. В Сирче звезды были на небе, а в Кермане они высыпались на землю.

Повсюду рассыпан драгоценный жемчуг волшебной ночной лампы. В Кермане есть электричество. Я до этого никогда не видел электрической лампочки. Лампочки и есть звезды. Мы спускаемся с горы. Я очень хочу поскорее попасть в Керман. О чем я только не мечтаю! У меня от волнения бьется сердце при виде Кермана.

У меня заболели ноги. Али берет меня под мышки и сажает на мула. Утренний ветерок холодит. Меня клонит ко сну, веки смыкаются, но я стараюсь не заснуть. Страстное желание доехать до Кермана прогоняет сон.

Мы проезжаем мимо маленькой зеленой деревни Больболю. Пьем прозрачную воду из ручья, протекающего через Больболю, и умываемся. Отец растянулся около ручья и говорит:

– Вы поезжайте, а я дальше не поеду, вернусь в Сирч.

Дядя силой поднимает его и говорит:

– Ничего не выйдет. Ты должен идти с нами. В Сирче у тебя никого нет.

Мы доходим до дороги в Махан. Впервые я вижу широкое, без ям и камней шоссе. Али отгоняет мулов, а я, мой отец и дядя остаемся стоять у шоссе, чтобы сесть на какую-нибудь машину.

Солнце уже высоко. Я вынимаю из чемодана кусок хлеба и съедаю его с финиками. Иногда по шоссе проезжают машины. Мы машем им руками, но они не останавливаются. Солнце залило всю долину. Мы с утра стоим у шоссе. Прошло только двенадцать машин (я считал), из них два автобуса. Когда я вижу вдалеке машины, то стараюсь их хорошо рассмотреть. Проезжают машины разных типов. Есть грузовики. Один из них меня очень удивил. Он похож на черепаху. Такое чувство, что издали к тебе приближается большая красная миска и проносится мимо.

Дядя расстроен. Мы уже долго ждем, чтобы нас подвезли, но нас никто не сажает. Чтобы развлечься, я бегаю по полю среди колючек, а когда слышу звук приближающейся издалека машины, становлюсь рядом с отцом и дядей у дороги.

– Дядюшка, что за город Керман?

Дядя не отвечает, он нервничает. Около полудня мы слышим стоны, пыхтенье и лязганье автобуса. Дядя приободряется. Посмотрим, сможет ли кто-либо проехать мимо и не посадить нас.

Мы стоим посредине шоссе и машем руками. Длинноносый автобус пыхтит, кряхтит и останавливается. Водитель автобуса высовывает голову из кабины и говорит:

– Вы что, хотите покончить с собой! Встали тут посредине дороги.

Дядя выходит вперед, чтобы сесть в автобус:

– Казем, возьми Хушу за руку и залезай.

Автобус набит битком пассажирами, даже стоять негде. Мы с силой протискиваемся через пассажиров. Мне не за что держаться. Я прижал портфель к себе и дрожу от страха. Я впервые сажусь в автомобиль. Автобус пыхтит, трогается с места, едет и тут же попадает в рытвину. Мне не за что держаться, и я падаю. Сажусь на горячий пол и головой упираюсь в зад господина, стоящего у меня за спиной. Я плачу и боюсь, что автобус разобьется, упадет в ущелье, сломается.

Дедушка рассказывал, как он однажды ездил в Мешхед через Захедан. Дядюшка Асадулла был еще ребенком, и дедушка хотел его успокоить. Из-за большого количества народа в кузове грузовика нечем было дышать. Дядя бился на руках у бабушки. Сколько бабушка ни кричала и ни умоляла, водитель ее не слышал. Пассажиры тоже кричали, но ни водитель, ни дедушка, который сидел впереди, их не слышали. Дядя Асадулла, которому был год, вырывался из рук, сучил ножками и уже почернел. Тогда бабушка достала из кармана маленький складной ножик, ударила с силой в тент грузовика и прорезала в нем отверстие. Она просовывает голову младенца в эту дырку, и он, отдышавшись, приходит в себя.

Я до самого Кермана сижу на полу автобуса, прижав к себе портфель, среди черных вонючих штанов и ширинок, огромных порванных гиве, ботинок и длинных ног. Пол автобуса раскалился, и у меня сильно горит задница, будто я сижу на горячей сковороде. И все же мне не очень тяжело: я думаю о Кермане, о доме дяди, о его жене и детях, о базаре, о сладостях, о тутовнике, о мучной халве и дырчатом хлебе «кот-коту».