Приходят моя тетка по отцу, тетка по матери и Тахере. Я их привожу. Когда мы пришли домой, бабушке становится лучше. Отец сидит около нее и читает над ее головой Коран. Бабушку повернули лицом по направлению к Мекке. Моя тетя набрасывается с расспросами на свою мать, мою бабушку:

– Что случилось? Что с тобой произошло? Почему ты послала за нами Хушу?

– В одночасье у меня потемнело в глазах. Думала, что умираю. У меня дом поплыл перед глазами.

– Поторопилась. Не бойся. Даст Бог, ничего страшного.

На следующий день я ворочаюсь в кровати. Открываю глаза и вижу, что в комнате никого нет. Все ушли. Около кровати бабушки стоят миски, кувшины, кастрюли и кружки с остатками ее лекарств и настоев из трав. Бабушки тоже нет. Я решил, что бабушка умерла, и ее унесли, пока я спал. Я быстро отбрасываю одеяло, вскакиваю и вылетаю наружу.

Я осматриваю двор. Солнце только что взошло. Верхушки чинар освещены восходящим солнцем. Воробьи снуют в винограднике, прыгают по желтым листьям и чирикают. Я смотрю на крыльцо, дверь закрыта. Под деревьями куры и петухи что-то копают в мягкой земле огорода. Слышится звук метлы – громкий, протяжный.

Бабушка подметает под кустом шиповника. Она ползает по земле и орудует веником из камышовых стеблей. Ну и дух у моей бабушки! Ведь умирала. Она стала крохотной, как ребенок восьми-девяти лет. Она еле волочит свое высохшее тело по земле. Метет с большим трудом: шварк, шварк. У меня свело живот от голода. Я бегу в дом и достаю из корзинки, которая висит на стене, несколько фиников, присланных родственниками матери, и съедаю их. Отца нет дома. Видимо, он ранним утром вышел из дома. Я не имею понятия, куда он ушел.

Мы уже привыкли к тому, что он уходит, Он уходит и возвращается. Он уходит к подножью горы или к реке. Громко разговаривает сам с собой, ходит вокруг Сирча. Он съедает любой фрукт, который увидит в любом саду. Он бродит по всем садам. Люди его знают и не трогают:

– Как поживаешь, дядя Казем?

– Слава Богу, Вы очень любезны.

– А как твоя мать?

– Пока еще жива.

На самом деле жива, но еле дышит. Я уговорил Шаздеха прийти и осмотреть ее. Шаздех – тучный и огромный мужчина, который ездит в Керман и привозит оттуда таблетки и ампулы для уколов. Он пришел делать уколы:

– Заболела, докторица?

Бабушку в деревне называли докторицей. Они друг друга терпеть не могли, так как были соперниками и говорили друг другу колкости.

Шаздех хотел сделать бабушке тонизирующий укол, но она не позволила и сказала: «Приходи завтра».

Вечером бабушка вырезала кусочек ткани размером с блюдце, чтобы положить его себе на ногу так, чтобы Шаздех видел только то место, где надо сделать укол. Бабушка не спала до утренней молитвы. Она плакала и повторяла про себя: «Насрулла, Насрулла». Она делала дырку в ткани все меньше и меньше, а потом постелила себе эту ткань на тощее желтовато-черное сморщенное бедро и сказала: «Хушу, смотри внимательно. Смотри, сколько ты видишь?» Она расправила ткань, чтобы дырочка в ней была размером с мелкую монету или с вишневую ягоду. Потом отбросила ткань прочь и сказала: «Насрулла недоволен. Пойди, скажи этому мужику, чтобы не приходил. Это не стоит того, чтобы брать грех на душу и гореть в аду. Не надо мне никакого укола».

Она поджарила несколько мягких фиников на масле и съела их. Дала несколько штук мне и отцу и сказала: «Я набралась сил. Пелена с глаз упала, я вижу». Накинула на голову чадру и пошла к своему любимому сводному брату Али Азангу.