Наступила осень. Я смотрю с горы на Сирч. Он весь разноцветный: желтый, красный, зеленый, оранжевый. Все листья на деревьях разного цвета. Среди деревьев выделяются высокие и стройные серебристые тополя с желтыми и оранжевыми листьями. За нашим домом возвышается высокий кипарис.

Бабушка сильно заболела. Теперь я должен давать ей руку, чтобы она смогла встать с кровати и пройти несколько шагов. Если я ее отпущу, то она упадет. Уже никто не приводит к ней своих больных детей. Она уже не может ни говорить, ни что-либо делать. Кабри, которая брала бабушку под руки, и помогала ходить, ушла помогать кому-то еще. Мы остались совсем одни.

Бабушка – кожа да кости, глаза ввалились, только и может что, так это говорить. По вечерам она рассказывает о прошлом, о Насрулле-хане, о моем отце, о хороших сытых годах, о служанках и слугах, о визитах знатных людей, которые каждый раз при приезде в Сирч посещали их дом. Она вся уходила в воспоминания о тех годах. Смотрела на двор и качала головой, как будто смотрела в прошлое.

Вечерами с дерева во дворе Рохсаре доносилось уханье совы. Бабушка рассказывала:

– Послушай, Хушу. Сова кричит: «Ух, ух». Жил когда-то некто, кто дружил с сиротами. Он как бы заботился о них, но на самом деле притеснял. Сироты вздыхали от горя, а ангелы проклинали это существо. Господь превратил его в большую уродливую птицу, которая могла летать туда-сюда только по ночам. Эта птица садится на деревья, на развалины стен и все ухает и ухает. В дневное время ее глаза закрыты, чтобы при свете дня она не смотрела в глаза сиротам. Так Бог ее наказал. Если эта птица сядет на дерево рядом с чьим-либо домом, то дом разрушится, обитатели дома умрут или станут бездомными бродягами.

Я очень хочу найти эту сову и согнать ее камнем с нашего дома. Однако найти ее не могу и только слышу ее голос.

Однажды в Сирч пришла холера. Бабушка говорила: «По ночам, тайком, чтобы никто не видел, люди отвозят своих покойников на кладбище». Наша улица упиралась в кладбище. По вечерам с улицы доносились звуки шагов и скрип старого гроба. Я слышал из-за стены звуки скрипящего гроба спустя многие годы и весь дрожал.

Бабушка очень любит рассказы про Амира Арслана. Ей их читали тысячу раз, но она снова просит:

– Хушу, ты сможешь прочитать рассказ об Амире Арслане?

Читать книгу об Амире Аслане очень трудно. Я выбиваюсь из сил, чтобы прочитать одно предложение. Бабушка знает эти истории наизусть и заранее знает, что случится с Амиром Арсланом и с Фаррохом. Она хорошо знает Ходжу Намана, Шамс и Гамар и всех тех министров, словно жила с ними рядом многие годы. Если я прочитывал неверно слово или предложение, бабушка понимала и говорила:

– Это интересные истории, но каждый, кто читает неверно эти истории, станет бродягой.

Отец, который лежит под одеялом в углу комнаты, издает какие-то неподобающие звуки по вечерам. Отец, со своей стороны, также предоставляет нам возможность развлечься. Во время нашей беседы с бабушкой он издает разные громкие звуки и отвлекает нас от грустных мыслей. Бабушка смеется:

– Казем, постыдись. Вставай, попей чайку!

В конце вечера бабушка встает, чтобы выйти из дома. Я беру ее за руки, вывожу и усаживаю перед дверью дома.

– Я неважно себя чувствую. Мне трудно дышать.

На пороге дома она обнимает меня за шею своими старческими, уставшими и худыми руками. Она смотрит на древовидный шиповник, на котором уже нет цветов, и говорит:

– Ты слышишь звуки ударов? Привели невесту.

Я не спрашиваю, кто и во что ударяет и кто привел невесту. Я это уже знаю. Я не раз слышал эти придуманные бабушкой истории о большом кусте шиповника, который посадил дедушка. «Лучшие из нас» около этого куста играли свадьбы. А иногда под этим кустом устраивали поминки. По утрам бабушка шла к кусту, подметала там и разбрызгивала воду. Когда она была в силах, то ворчала: «Бессовестные люди. Они там пляшут и поют и бросают мусор прямо под ноги. Никогда за собой не убирают».

Иногда бабушке слышались голоса людей, скорбевших об умерших. Но я этого ничего не слышал. Она верила, что я тоже слышу все эти звуки. Но я ничего не слышал.

Я слышал только звуки ветра, который доносился от ветвей и листьев куста шиповника и завывал. Это было похоже на звук, который я слышал вечерами и который издавал высокий тополь за нашим домом. Я слышал также чириканье воробьев, которые по утрам устраивали светопреставление в ветвях дерева.

Бабушка положила голову мне на плечо. Лоб у нее очень холодный, она дрожала, и я почувствовал ее дыхание у себя на шее:

– Хушу, сходи и скажи, чтобы пришла твоя тетя. Скажи, пусть придут с ней Фатима, Тахера и Махрох.

– Что они будут делать в такую позднюю пору?

– Скажи также Хадидже и Рохсаре, чтобы и они пришли. Я умираю.

– Зачем все это, они сейчас спят у себя по домам.

– Возьми фонарь и иди. Скажи, чтобы они быстро пришли.

– Я очень боюсь идти один.

– Не бойся. Сначала позови Хадиджу.

Дом Хадиджи, жены Ахмада Моради, племянника дяди моего отца, был напротив нашего дома. Я пошел и позвал ее. Она еще не спала и пришла. Мы взяли бабушку под руки, внесли в комнату и уложили. Хадиджа сказала:

– Беги, скажи, чтобы пришла твоя тетя и ее сестры.

– Боюсь, дорога длинная.

Я пошел позвать отца. Сказал ему:

– Отец, бабушке плохо. Пойдем к тете и приведем ее, я боюсь идти один.

Хадиджа тоже стала просить отца:

– Казем, вставай! Идите вместе с Хушу к твоей сестре. И теток своих приведи. Твоей матери плохо.

Я взял фонарь и посмотрел на бабушку. Она лежала вытянувшись, рот у нее был открыт. Ее искусственные зубы блестели в свете фонаря. Она совсем пожелтела. Хадиджа готовила сладкий сироп. Отец вышел наружу. Я взял фонарь и вышел во двор. Отца не было, он ушел. Я побежал по улице. Его и там не было. Исчез, как обычно.

Я отправился в путь один-одинешенек. Я был растерян, боялся, попал ногой в ручей, который протекал вдоль улицы, и набрал воды в обувь. Пришлось снять обувь, вылить воду и идти дальше. Под ногами шуршали сухие осенние листья. Улица давила на меня. Свет фонаря отбрасывал мою тень на стволы деревьев и ограды. Обычно, когда я поздно шел по улице, я пел. Когда я пел, я не боялся. Чтобы не бояться, дядя Асадулла научил меня петь, когда я ходил по улице ночью. Однажды летом, поздним вечером, когда он приехал в Сирч, мы возвращались домой от тети. Он вспоминал свое детство, пел песни, читал стихи, которые я запомнил. Он приложил руку к уху и стал петь:

Я боюсь лая собак, боюсь любого звука, любого шороха, боюсь потрескивания травы и листвы. Мне чудятся везде змеи, которые ползут в мою сторону. Позади меня послышался какой-то звук. Мне страшно повернуть голову. Я ощущаю чье-то теплое дыхание на своей руке. У меня сердце уходит в пятки. Я медленно поворачиваю голову, смотрю на руку и вижу нашу собаку Филу, которая побежала за мной следом. Я успокаиваюсь.