Ожидалось, что из Кермана привезут громкоговоритель для мечети. Мы вместе с несколькими ребятами собрались около мечети, чтобы посмотреть, что это за громкоговоритель. Мы толкали друг друга и говорили вместо громкоговорителя – «боландгу» – «паланггу», то есть «тигроговоритель», так как хорошо знали слово «паланг» – тигр.

Громкоговоритель, который привезли, нам не подходил: он был очень маленький, от радиоприемника. Да и электричества у нас не было, чтобы его подключить. Для мечети он не подходил.

Сын дяди моего отца Махмуд Фатхулла взял громкоговоритель и отнес к себе домой. Он был нашим соседом и во многом разбирался. Он прикрепил к громкоговорителю провод от радиоприемника в доме Рохсаре, который располагался через дорогу. Сам громкоговоритель он поставил в нишу в своей комнате. Вечером, когда Рохсаре слушала радио, из громкоговорителя в доме Махмуда доносился звук.

Когда радиоприемник в доме Рохсаре был выключен, Махмуд говорил мне: «Пойди и скажи им, чтобы включили радиоприемник». Я бежал в дом Рохсаре и говорил: «Махмуд шлет вам привет и просит включить радио». Если мне было лень идти, я поднимался на крышу и кричал: «Рохсаре, послушай! Включи свое радио».

Я очень любил радио, и мне очень нравилось слушать музыку, песни и сказки. Это меня увлекало, и я сильно радовался, когда шел к динамику Махмуда. Когда Махмуд и его семья собирались ужинать, они выключали динамик и это означало: «Хушу, иди к себе домой».

У многих не было радио, а те, у кого было, важничали.

Вечерами, когда шли к кому-либо в гости, брали с собой фонари и свои большие и тяжелые радиоприемники, чтобы хозяева могли послушать радио вместе с ними. Антенна была настоящей проблемой. Между двумя палками, которые устанавливали по обеим сторонам крыши, натягивали длинный провод. Иногда провод натягивали между двумя деревьями: между тополем и орешником. Другой длинный провод, крепили одним концом за середину антенны, а другим присоединяли к приемнику, и он начинал играть.

Когда владельцы радиоприемников шли в гости, они должны были брать с собой все эти провода, антенну и деревянные шесты. Мать семейства несла провода, а глава семейства брал в охапку приемник, так как не каждый мог дотащить его, не повредив. Перед тем, как идти в гости, пару часов уходило на приготовление антенны. Радиоприемники были очень большими и очень тяжелыми. Электрические батареи для приемников также были очень большими, почти как автомобильные аккумуляторы.

После того, как я слушал разные рассказы по радио у Махмуда, я приходил домой и в красках пересказывал их бабушке. Я старался подражать диктору и актерам, что смешило бабушку:

– Вместо этого шел бы ты учить уроки и заниматься чистописанием.

Я под разными предлогами ходил в дом Махмуда и садился около приемника. Он же всякий раз отключал провод от динамика. Я не подавал вида и продолжал ходить. Я вцепился в семью Махмуда, как клещ. Махмуд, его жена и его дети стали протестовать. Бабушка сказала: «Больше не надо к ним ходить». Тогда я сам смастерил радиоприемник. Я нашел чистый и подходящий кирпич и поставил перед собой. Я много потрудился, чтобы с помощью зубила и гвоздя изобразить на нем радиоприемник. На одной, плоской, стороне кирпича я изобразил стрелку настройки, которая показывала волны и радиостанции. Под стрелкой я начертил гвоздем ручку настройки.

На деньги, полученные ранее у остада Али Рахмана, я купил ниток на два крана. Два конца нитки я прикрепил к двум вершинам жердей, а конец другой прикрепил к середине этой длинной нитки, которая изображала антенну. Второй конец срединной нитки я опустил вниз. Одну жердь прикрепил к ветке дерева грецкого ореха соседа, а другую поставил в бидон и присыпал землей. Второй конец веревки, привязанной к середине «антенны», я прикрепил сзади к кирпичу, который был похож на радиоприемник.

Сам я стал диктором радио и рассказчиком историй, передаваемых по радио. Я усаживал соседских детишек перед приемником, а сам садился за радиоприемник. Я протягивал руку к своему радиоприемнику, делая вид, что кручу ручку настройки, и приглушенным голосом рассказывал разные истории, которые я слышал раньше через динамик Махмуда Фатхуллы, а также истории, которые рассказывали мне бабушка и дедушка. Я выдумывал и свои истории и рассказывал, что видел и что слышал: «Дорогие радиослушатели. Говорит радио Сирча. Мы в Иране, и Сирч в Иране. Сирч – село большое, и в нем чистая вода и чистый воздух. Весной ручьи наполняются водой. Деревья покрываются зелеными листочками. Реки наполняются водой, и ранним утром поют соловьи. Соловьи влюблены. Когда они чирикают, из глаз у них льются слезы. Их слезы падают на листья деревьев и оставляют в них дырочки. Дети таскают птенцов соловьев и продают их.

Из Кермана приезжает г-н Ширази, который скупает птенцов соловьев и увозит их с собой.

Дети собирают птенцов соловьев, только что вылупившихся из яйца, и кладут их в клетку. Их родители прилетают к клетке и дают птенцам зернышки, чтобы они выросли. Когда птенцы подрастают, их продают г-ну Ширази, который, как говорят, продает кебаб в Кермане. Те, кто видел харчевню Ширази в Кермане, рассказывают, что он не делает кебаб из соловьев, а вешает клетки с ними в своей лавке. Люди, которые приходят есть кебаб к Ширази, слушают пение соловьев и, если оно им нравится, покупают у Ширази соловьев.

Да, дорогие радиослушатели. В нашей деревне очень хороший воздух и чистая вода. У нас поют соловьи.

Однажды мать-соловьиха сказала своему мужу: «Муженек, я хочу, чтобы мы поехали в Керман. Хочу посмотреть, где живут наши детки, которых увезли год тому назад, и насколько они выросли». Муж соловьихи отвечает: «Эй, жена, где мы и где Керман! Пока мы туда доберемся – помрем с голода. Путь долгий». Мать расплакалась и говорит: «Ты нас никогда и никуда не возишь». Они поссорились, а их дети опечалились.

Дорогие слушатели! Когда кончится весна, соловьи улетят. Летом, осенью и зимой их нет. Куда, по-вашему, они улетают? Напишите нам на радио и расскажите, куда улетают соловьи зимой, чтобы на следующий год вернуться весной. Дорогие радиослушатели, а теперь мы исполним для вас музыкальный отрывок: дар-дрим… рад-рим… даррим…».

Дети, которые сидели перед моим радиокирпичом, с интересом слушали, им нравилось, и они смеялись. Кобра, дочь Согри, была моей постоянной слушательницей. Кобра была малюсенькой, но старше меня. У ее матери было пятеро или четверо детей, и ей было трудно их прокормить. Она посылала каждого из своих детей на какую-нибудь работу. Двух девочек она послала учиться ковроткачеству. Кобру она посылала к нам в дом. Она была помощницей моей бабушке. Я уже подрос и не любил сидеть дома. Бабушка хотела, чтобы ей кто-нибудь помогал. Мы сами были очень бедны, а еще Кобра у нас столовалась. Бабушка говорила: «Бог сам ей поможет». Потом бабушка рассказывала о тех людях, которые когда-то работали у нас в доме и которые тоже сидели за нашим богатым столом, где было всего в изобилии.

Меня тогда еще не было, и я этих хороших времен не застал. С самого рождения я видел только нищету и лишения. Ничего не менялось годами: та же миска, та же похлебка. Я только слышал рассказы о прошлой хорошей жизни и видел большой дом деревенского старосты, который раньше был открыт для всех, полон состоятельных людей и слуг, полон постоянного звона бокалов на высоких ножках с различными напитками: зелеными, голубыми и розовыми. Я видел дом, украшенный красивыми картинами и витиеватыми узорами, с кофейными чашками и медными кастрюлями, с большим бронзовым подносом, «коробкой со всякой всячиной», с красной бархатной подкладкой, изготовленной специально для хранения чашек и чайников.

Все это были свидетельства лучших времен и сытой жизни, которые бабушка прятала в разных уголках дома.