В Сирче праздник – «ниме шаабан». Все собрались на площади перед баней. На ветвях большой туи повесили фонари. Перед лавками, мельницей и баней развесили разноцветные полотнища, собранные в сборочку. Здесь же и газовый фонарь, который держат в руках несколько человек. Все залито светом. Свет падает на красные и желтые полотнища и на цветные ситцевые занавеси. На ситце крупные яркие цветы. Установили шатер на четырех больших жердях, который образуют полотнища, и прикрепили к ним ветки мирта[3]. Абдель и Аббас борются под шатром. Они подвернули штаны, схватили друг друга за ноги и штанины и меряются силой. Они сцепились и пытаются оторвать друг друга от земли. Кто-то из активной молодежи болеет за Абделя, а кто-то за Аббаса. Девушки на выданье пользуются моментом и привлекают к себе внимание громким смехом. Никто их не осуждает за это. Молодые люди поглядывают на них украдкой.

Я взял бабушку за руку и притащил на праздник. Бабушку все уважают. Женщины, которые сидели напротив бани на удобных местах, приглашают ее и сажают рядом с собой. Я и Ахмаду стоим рядом и наблюдаем за представлением. Абдель валит Аббаса на землю, и все ему аплодируют и смеются. Это хороший вечер. Утром звуками «сафид мохре» объявили всеобщий сбор[4].

Зейнал будет выступать в роли «шекамбу ара» – разукрашенного живота. Он человек толстый и большой шутник. У него огромный живот, похожий на барабан. У него на животе нарисовано чернилами лицо. Сверху живота изображены глаза и брови человека. Между глаз с живота свисает большой, широкий нос. На месте рта – пупок Зейнала. Рот нарисован на пупке так, что его вершина похожа на язык. Ядулла играет на небольшом барабане томбаке. Зейнал раскачивает свой большой голый живот в такт с ударами барабана. Саадула держит свой газовый фонарь так, чтобы все видели голый живот Зейнала. Пальцы исполнителя на томбаке быстро бегают по поверхности барабана. Исполнитель на томбаке ловко перебирает пальцами и ударяет ими по барабану. Раздаются звуки: рам…драм…ре… рем…драм…ре…рам…рамдар…ре…рам…дирам.

Я смотрю на рисунок на животе Зейнала. Глаза и брови на лице, нарисованном на сморщенном и надутом животе, трясутся, взлетают вверх и опускаются вниз. Брови удлиняются и расходятся. Зрачки вращаются налево и направо, косят. Длинный нос на пупке кривится, болтается и дрожит, будто отведал кислые сливы. Губы шевелятся, сжимаются и разжимаются. Лицо на животе показывает маленький круглый язык, который то высовывается, то исчезает. Собравшиеся хлопают в ладоши в ритм со звуками барабана и скандируют:

Очередь доходит до садовника полицейского околотка Гуляма Резы, который будет играть роль «аглицкой булавки». Он худой, сухожилистый и высокий. Он вырядился под англичанина. У него длинная козлиная борода. Он прикрепил себе к подбородку кусок желтой овечьей шерсти и стал похож на «аглицкую булавку». На нем старый узкий желтый халат, подвязанный в поясе веревкой. На голове у него шляпа, а в руках деревянное ружье. Он танцует и поет, подражая англичанам, и извивается в такт со звуками барабана. Гулям Реза сначала опирается на палку, затем превращает ее в дубину, потом берет в руки, как винтовку, и целится. А вот эта палка в его руках превращается в посох пастуха, который гонит овец. Он передразнивает английскую речь и извивается с каждым ударом барабана; вращает глазами и сдвигает брови. Издает звуки выстрела из винтовки и имитирует пуканье и при каждом повороте повторяет: «Эй, английская булавка; эй, английская булавка». Присутствующие хлопают в ладоши в такт барабана и повторяют вслед за Голямом Резой: «Эй, английская булавка; эй, английская булавка».

Вечер в деревне проходит весело и радостно. Наступает время фейерверка. Молодые люди сворачивают старые тряпки в большой рулон. Они еще утром положили этот рулон в керосин, чтобы он хорошо пропитался.

Все покидают площадь. Женщины и дети отходят подальше. Уносят лампы. Молодые люди поджигают рулон из тряпок, пропитанных керосином, и бросают его из стороны в сторону. Загоревшийся тряпичный рулон светится в темноте, летает в воздухе, кочует от одного человека к другому. Каждый старается отбросить эту шутиху подальше от себя. Все начинают вскрикивать. Женщины и девушки визжат. Мы тоже визжим. Мы кричим не от страха, а от радости – это горящий тряпичный рулон пролетает у нас над головами. Он уже превратился в горящий шар, который горит все ярче и ярче. Верхние тряпки сгорают и отпадают, а нижние загораются. Старики встревожены, а старушки тихонько молятся. Огненный шар взлетает на дерево тутовника, проходит через ветки и падет у меня под ногами. Я наклоняюсь, чтобы его поднять, и слышу голос бабушки: «Не трогай, Хушу!» Я очень хочу, чтобы мне позволили поиграть. Я тоже хочу подбросить этот огненный шар, но мне не разрешают.

На следующий день я все же поиграл. Когда бабушка ушла в гости к нашей родственнице Джан Биби и дома не было отца, мы с Ахмаду скрутили в трубку мои старые порванные штаны, и Ахмаду полил их керосином. Мы подожгли этот сверток. Он загорелся и запылал. Я подбросил этот горящий комок в воздух. Ахмаду подхватил его в воздухе и бросил в мою сторону. Я ловлю горящий комок, который обжигает мне руки. Подбрасываю комок вверх изо всех сил. Он летит и падает на крышу навеса, который мы смастерили из сухих веток и листьев чинары. Перед домом деревянный навес, накрытый сухими ветками и листьями. Летом под навесом прохладно, и там стоит большая лежанка, на которой мы спим. Огненный шар застревает между сухих веток и листьев. Навес загорается. Слышен треск горящего дерева и листьев, охваченных огнем. Полусгоревшие ветки и листья падают вниз на деревянную лежанку и на постель, свернутую под покрывалом. Мы растеряны и не знаем, что делать. Мы бегаем из угла в угол. Мы пытаемся залить пламя водой из мисок, но навес высокий, и мы не можем добросить воду до огня. Я набираю в бидон воды, лезу на крышу, чтобы залить пламя сверху. Лью воду. Но огонь с каждым мгновеньем усиливается. Я зову Ахмаду, но он не отвечает. Ору: «Ахмаду, тащи воду!» Никакого ответа. Он удрал. Испугался и убежал. Я остался один.

По моим крикам, по запаху горящего дерева и языкам пламени, поднимающимся к небу, соседи понимают, что случился пожар. Прибегает моя соседка Хадиджа. Вслед за ней прибегают ее дети, а за ними дочь брата отца Рохсаре. Сначала они вытаскивают из-под навеса кровать и постель, которые уже начали гореть. Потом льют воду сверху и снизу на навес. Огонь потушен. Дом наполнен запахом дыма от полусгоревшего дерева, тряпок и керосина.

Я дрожу и боюсь. У меня пересохло во рту. Не знаю, что делать. Выбегаю со двора, бегу на берег реки. Не знаю, куда податься, где спрятаться. Бегу в верхнюю деревню. Бегу в дом брата матери. Летом он с женой Робабе живет в Сирче. Когда Робабе видит, в каком я состоянии, она подхватывает и обнимает меня:

– Где ты был, тебя побили? Господи, чтоб мне умереть. Почему этого мальчика, сироту, так избивают? Твою мать убили и теперь до тебя добираются.

Дядя сидит на дереве и собирает инжир. Робабе зовет его:

– Спускайся вниз. Посмотри, до чего мальчика довели!

Потом Робабе оборачивается ко мне:

– Почему от тебя пахнет керосином?

Она смотрит на рукава моей рубахи:

– Бабушка хотела тебя поджечь?

Я ничего не отвечаю. Сижу около ручья. Мою лицо. Дядя спускается с дерева на землю.

– Что случилось, Хушанг?

В семье моей матери меня зовут не Хушу, а Хушанг. Робабе дает мне старую большую цветную рубашку дяди, чтобы я переоделся.

Я остаюсь на ночь в доме дяди моей матери. Пытаюсь заснуть, но мне не спится. Я не говорю о том, что поджег наш дом. Только и думаю о нашем доме и бабушке. Слава Богу, что дядя не знается с бабушкой и родными моего отца. До утра смотрю в небо и на звезды, пока меня не сморило. Во сне вижу пожар, вскакиваю и просыпаюсь.

Светает, я поднимаюсь с постели и иду домой. Я заглядываю через забор во двор. Вижу, что бабушка моется у ручья. Кровать стоит под навесом. Сгоревшие листья собраны в кучу около огорода. Бабушка молится. Я перепрыгиваю через забор и вхожу в дом. Я беру палку, кладу ее рядом с молитвенным ковриком и сам сажусь рядом. Завершив молитву, бабушка смотрит на меня. Я показываю на палку:

– Побей меня, побей! Вот и палка.

Я опускаю голову, и бабушка говорит:

– Что ты еще задумал натворить? Дом поджег. Если бы не соседи, знаешь, что бы случилось?

Я не отвечаю. Да и что я могу ответить. Бабушка говорит:

– На старости лет свалились вы со своим отцом мне на голову. Лучше бы я умерла. Мне стало бы спокойнее. Я до утра смотрела на дверь, думала, ты придешь. Я знала, где ты был. Люди рассказали, что видели тебя около реки, когда ты шел к дяде твоей матери. А обо мне ты не подумал, в каком я состоянии? Выходит, ты чей-то ребенок, а не наш. С древних времен говорили: «Чужому ребенку хоть золотое ожерелье на шею надень, своим не станет».

Каждый раз, когда бабушка на меня злилась, она говорила эти строки. Она удалилась, начала бормотать, причитать, стонать, проклинать судьбу и жаловаться на мой плохой и непослушный характер, на мое озорство. Она хулила и бранила меня.

Я собрал полусгоревшие листья и ветки, подмел двор и попрыскал водой землю. Пошел на берег реки. Наломал сучьев ивы и тополя и покрыл ими жерди навеса. Я прикрыл дыру, которую прожег огонь. Я стал хорошим мальчиком. Когда пришел отец, мы вместе пошли в сад Зейнала. Нарвали там диких трав и сорняков под деревьями и отнесли охапки травы для коровы.

В Сирче все только и обсуждали новость о поджоге дома. Новость передавали из уст в уста. Всякий, кто меня видел, смотрел на меня с укоризной, качал головой, и все сочувствовали моей бабушке – «жене Насруллы-хана». Деревенские женщины, все родственники проклинали меня: «Чтоб ты в аду сгорел, чтоб тебя после смерти обмывали не в мертвецкой, а в собственном доме, чтобы мойщик трупов Коль Махмуд пинал твой труп ногами и плясал у тебя на животе». Думаю, что если все эти проклятия сбудутся, то все будут довольны. От всей этой любви и сострадания я не знал, куда деваться. К тому же Ахмаду от страха смылся, и я оказался виноватым во всем.