Наш учитель г-н Зака Асади написал мелом на доске класса с одной стороны «примерный ученик», а с другой «нарушитель» дисциплины и порядка. У него красивый почерк. Мел делает г-н Рауфи. Он наливает в бидон воду и насыпает туда строительный гипс. Перемешивает эту смесь, пока она не станет густой. Затем эту пасту он выливает на тротуарную плитку перед канцелярией, как будто собирается ее оштукатурить. На плитке остается слой разведенного гипса толщиной два-три сантиметра, равной толщине одеяла, в которое заворачивают грудного ребенка. Рауфи стоит и выжидает, пока раствор не затвердеет. Затем он разрезает мел на куски линейкой со всех сторон и выжидает два дня, чтобы маленькие кусочки мела совсем затвердели. По форме они напоминают ромбики и квадратики, похожие на кирпичики. Кусочки становятся такими, чтобы их было удобно брать в руку и писать на доске.

Г-н Зака пишет мелом на саманной стене класса своим красивым почерком: «примерный» и «нарушитель». Каждый ученик, который совершает проступок, например: не напишет прописи, не выучит урок, будет болтать с соседом, устраивать склоки, либо на него пожалуются родители, – должен стоять под надписью «нарушитель». Провинившийся должен стоять под надписью от звонка до звонка. Если ученик совершает тяжкий поступок или же совершает поступок во второй раз, то он должен поднять одну ногу. А если же он ведет себя плохо вообще, то должен еще и руку поднять. Если же провинившийся опустит руку или ногу, то его бьют палкой либо указкой.

Ученик, который учится на «отлично», должен встать под надписью «примерный» (ученик), и ученики хлопают в его честь. Если лучший ученик может петь, то он поет, и другие школьники хлопают ему в такт мелодии.

Абдель, который ранее отвечал за наказание школьников и бил их по затылку, больше не ходит в школу. А что ему приходить, он все равно ничего не учит, и все науки ему вообще не впрок. Школа не для лентяев и не для тех, кто только и может, что бить по затылку товарищей. Абдель трудится в своем саду. Когда он начинает скучать по школьникам и уже отвыкает от привычки бить их по затылку, он приходит к школе, заглядывает во двор и смотрит с завистью на школьников и их затылки.

Я после Абделя самый лучший в школе в смысле тупости, зловредности и глупости. После звонка я иду и становлюсь под надписью «нарушитель» в основном за прогулы. На меня постоянно жалуются то за одно, то за другое.

Конечно, я не такого мощного телосложения, как Абдель, и не высокого роста, чтобы наказывать других и бить их по затылку. Я других не бью и не собираюсь. Я одинок и гоним и нарушаю порядок потихоньку. Я не учу математику и все время отвлекаюсь. В классе все время смотрю во двор, на облака, которые видны из окна. Смотрю на птиц, которые на школьном дворе клюют что-то среди камней и песка и летают туда-сюда между персиковыми и инжирными деревьями в саду Масаллы. Я мечтаю. А еще я должен быть всегда начеку, и каждый раз, когда мой отец приходит в школу, я должен перехватить его и отослать, либо отвести обратно домой. Если я ухожу с ним, то избавляюсь от уроков в классе. Когда я сижу в классе, то постоянно отвлекаюсь и трогаю себя руками за уши, глаза, рот и голову. Я выщипываю волосы из бровей и головы, кусаю ногти. Грызу зубами кожу вокруг ногтей, заусенцы и ногти.

Мне говорят: «Парень, убери руки. Сколько можно отвлекаться и теребить голову и пальцы». Я отнимаю руки и начинаю вглядываться в цифры, написанные на доске. Я в них ничего не понимаю. Просто смотрю на эти цифры, но в голову они не идут. В памяти ничего не остается, и я снова отвлекаюсь на свои пальцы.

Какой кайф – грызть ногти и выдергивать волосы из бровей и головы. Я отгрыз ногти почти до основания. Скоро на голове с правой стороны не останется волос, и я стану лысым. Учитель говорит:

– Иди и становись под надписью «нарушитель». Никогда ты не станешь человеком.

Я с детства грызу ногти. Бабушка намазывала мне кончики пальцев перцем, чтобы во рту горело и я бы не грыз ногти на пальцах. Когда я брал пальцы в рот, во рту все горело, язык жгло, горло саднило. Через какое-то время я привыкал к этому жжению. Когда я переставал чувствовать остроту перца, то снова принимался жевать ногти. Бабушка стала намазывать мне концы пальцев соком дикой мяты. Я опять привык к горечи мяты. Я очень быстро привыкаю ко всему острому и жгучему и снова берусь за старое. Бабушка била мне по пальцам острыми щипцами. Сначала била легонечко, потом начинала сильно и больно бить. Когда стихала боль в пальцах, я уходил куда-нибудь в угол, чтобы никто не видел, и с удовольствием кусал ногти. Кусал, пока кровь не выступала из-под ногтей и губы не становились красными от крови. Бабушка колола мне каждый палец швейной иглой, чтобы напугать. Все было бесполезно.

Помню, отец тоже грыз ногти и говорил при этом матери:

– Смотри, Хамагон Пур, человек серьезный, богатый, владеет двумя садами и пальцы грызет, что в этом плохого?

Обычай грызть ногти остался у меня в памяти. Я привык это делать и сейчас это делаю. И преподаватели не смогли отучить меня от этой вредной привычки. Это не моя вина. Ногти и пальцы такие вкусные, что невозможно их забыть. Я не помню, чтобы у меня были длинные ногти и чтобы я их стриг щипцами.

Бабушка и дедушка по пятницам стригли ногти и отдавали их мне, чтобы я положил их под дверь дома. Бабушка верила, что волосы и ногти пригодятся нам на том свете и там их надо будет предъявить.

Больше всего на свете я любил портфель, который привез дедушка из Кермана. Я назвал его «чемоданчик». Я не помню, чтобы я в своей жизни любил что-либо больше, чем этот чемоданчик. Если я брал портфель в школу, то не выпускал его из рук. В классе преподаватели злились на меня:

– Положи свой портфель на землю и пиши!

Я писал и смотрел на доску. Я не разговаривал и прижимал портфель к себе. Ребята поняли, насколько я люблю свой портфель, и издевались на до мной. Однажды мой одноклассник Эдхами плюнул на мой портфель. Я вытер портфель рукавом и был готов расплакаться, но ничего не сказал. В отместку по дороге в школу я выхватил у него его жестяной портфель и забросил его на чинару. Портфель зацепился за ветки и остался там висеть. Никто не смог снять портфель с дерева. Ствол у дерева был толстый, гладкий и длинный. Все дети собрались под деревом. Каждый бросал в портфель всем, чем мог, но безрезультатно. Пришел наш преподаватель Зака. Он встал под деревом, поднял голову, чтобы посмотреть, как там портфель, и в это время открылась чернильница в портфеле и чернила вылились ему прямо на голову и попали в глаз. Он попробовал стряхнуть чернила, но только размазал их по лицу. Дети рассмеялись. Я спрятался за стеной сада Али Ага и стал наблюдать. На голову каждого, кто проходил под деревом, капали чернила. В конце концов портфель сбили с дерева длинной палкой.

На следующий день я не пошел в школу, притворился больным. Лег в постель и сказал, что у меня болит голова. Пришел учитель Рауфи, чтобы отвести меня в школу. Спросил, почему я не иду в школу, и сказал, что мне ничего не сделают. Тут бабушка поняла, что я наделал, стала бить меня палкой от кальяна и вытащила меня из-под одеяла. Господин Рауфи взял меня за руку и оттащил в школу. По дороге в школу я никак не мог угомониться и стонал, будто бы от головной боли. Рауфи пошел в дукан и купил таблетку, а потом оттащил меня к роднику, засунул мне в рот таблетку и велел запить водой. Я проглотил таблетку вместе с водой. Потом я пошел в школу, встал под надписью «нарушитель», встал на одну ногу и поднял руки над головой.

Каждый раз, когда дети прогуливали школу, господин Рауфи, который следил за дисциплиной, шел разыскивать отсутствовавшего ученика, чтобы понять, почему тот не ходит в школу. Дети часто пропускали занятия и под любым предлогом не ходили в школу и не делали домашних заданий. В каждом классе присутствовали не более восьми-девяти человек. Если приходило всего четыре человека, занятия не проводились. Бедный господин Рауфи должен был ходить по домам, садам и весям и приводить ребят в школу. Когда он проходил по улице, его обругивала Слепая Лейла. Правым ухом Рауфи ничего не слышал, а на левое ухо был туговат.

Слепая Лейла каждый день садилась возле своего дома и ругала всякого, кто проходил мимо, когда слышала чьи-то шаги. Обычно она говорила: «В голове у него не хватает». Господину Рауфи повезло, так как он не слышал, как его ругает Слепая Лейла. Даже если он слышал, как его ругают, то не отвечал. Он, видно, ее боялся и говорил: «Здравствуй, дорогая Лейла! Как твое здоровье?» Она отвечала: «Здравствуй, чтоб ты лопнул! Чтоб ты сдох!» С чужими она говорила более резко, а господин Рауфи был чужаком. Все привыкли к ругательствам Лейлы. Когда мы шли в школу, то слышали ругательства Лейлы, а когда возвращались из школы, она снова бранилась. Ее ругань была для нас развлечением.

Однажды, когда мы проходили мимо нее, она снова на нас ругалась. Мы дошли до поворота и вернулись. Она опять ругалась. Мы стали проходить по одному мимо нее и слушать ее ругань. Так я провел детей мимо нее много раз. У нее от ругани изо рта пошла пена. Она расплакалась. Мы от нее не отставали: знай себе, проходили мимо нее. Она плакала и ругалась последними словами. Я говорил:

– Ребята, наберитесь терпения, проходите мимо нее и смейтесь.

Лейла бросила в нас свою палку, но ни в кого не попала. Мы продолжали проходить мимо нее и смеяться. Она рассвирепела. Начала бить себя по голове и продолжала ругаться. Мы не отвечали на ее ругательства, а только ходили туда-сюда. Ей стало плохо, и она упала. Несколько ребят убежали. Она уже была не в состоянии говорить. Поднялась, доплелась до дома и закрыла за собой дверь. Больше она из дома не выходила, заболела и потихоньку умерла. Вину за ее смерть возложили на меня. Люди говорили: «Хушу, сын Казема, уморил Лейлу».

Вся деревня называла меня: «Палач Слепой Лейлы». Люди говорили, что бедняжка никому плохого не сделала, только бранилась. «Зачем ты над ней издевался?».

Теперь мы лишились развлечения. Когда мы проходили по улице, на нас уже никто не бранился. Мы соскучились по брани Слепой Лейлы. Люди говорили:

– Лейла потому на всех ругалась, чтобы ее заметили. Чтобы люди помнили, что и она есть на свете. Ее жизнь была в ее ругани.

Я переживал за Лейлу. Конечно, она была старая и больная и поэтому умерла. «Разве это моя вина? Да простит ее Бог!» Однако все считали, что умерла она из-за меня. Бабушка говорила: «Бог тебя за это накажет».

После этого случая никто из мальчиков со мной не гулял и не играл. Родители не разрешали детям играть со мной и даже разговаривать.

У нас заболел и умер теленок. Дядюшка Эбрам набил шкуру умершего теленка соломой. Потом он это чучело высушил. Каждый раз, когда мы хотели подоить корову, мы приносили чучело теленка к его матери. Корова-мать лизала шкуру чучела теленка и давала себя подоить. Смерть теленка также повесили на меня. Бабушка говорила:

– Это из-за твоих проделок умер теленок. Почему из всех телят умер именно наш?