Я беру под мышку кувшин и иду за водой в сад Хашема. Вода, протекающая через сад Хашема, совершенно чистая, и бабушка пьет воду только из этого ручья.

Я опускаю пустой кувшин в воду. Сам стою в отдалении и смотрю на кувшин. Поток воды крутит кувшин и уносит его. Кувшин плывет по течению, подпрыгивает на волнах под напором воды. Когда кувшин опускается под воду, в него попадает вода и из горлышка вырываются пузырьки воздуха, которые с шумом лопаются.

Кувшин плывет по воде, крутится и зацепляется за траву на берегу ручья. Потом вода освобождает кувшин, и он продолжает плыть. Я бегу по берегу ручья за кувшином. Кувшин приближается к мосту и собирается уплыть под мост. Я быстро нагибаюсь и хватаю кувшин. Потом я опять опускаю кувшин в воду выше по течению и снова бегу за кувшином до большого моста, перекинутого через улицу. Это увлекательная и веселая игра. Я соревнуюсь с кувшином и водой. Иногда я обгоняю кувшин, иногда он обгоняет меня. Я перепрыгиваю через плывущий кувшин то на правый, то на левый берег ручья. Кувшин не может меня опередить. В то время, когда кувшин собирается уплыть от меня под мост, я хватаю его за горлышко. Я горд тем, что успеваю вовремя схватить кувшин, но он тут же выскальзывает из рук, и вода уносит его под мост. Я бегу на другую сторону моста, но кувшин не появляется. Сколько я ни жду, кувшин не появляется. Я слышу звук бульканья воды под мостом. Наклоняюсь и вижу кувшин, застрявший под мостом. Я беру большую палку и бью по кувшину, чтобы его освободить. Сильно бью палкой несколько раз и жду, что кувшин появится. Вода выносит лишь несколько черепков кувшина. Что теперь делать?

Я воображаю, что собрал черепки вместе и слепил горшок. Я беру этот воображаемый горшок с водой под мышку и иду с ним домой. Возвращаюсь домой ни с чем. Бабушка спрашивает:

– Где кувшин?

Я отвечаю:

– Разбился.

Бабушка начинает кричать и проклинать меня. Я выбегаю из дома и слышу на улице у себя за спиной:

– Чтоб тебя Бог наказал! Разбил кувшин! Куда ты собрался, непутевый?

Хорошо прогуливаться по берегу реки и мечтать.

Наша корова пасется среди зарослей мяты, травы и камней на берегу реки. Я вывел ее пастись утром. У нее раздулся живот, у нее будет теленочек. Ночью корова никак не успокоится и переминается с ноги на ногу. Она бьется головой об стену и трется мордой об холку. Бабушка окуривает корову рутой от сглаза и молится. Бабушка выгоняет меня из хлева.

– Нехорошо мальчику здесь находиться. Животное хочет разродиться, но стесняется тебя.

Я воровато подглядываю через щель хлева. Корова раздвигает ноги, стонет, мычит. Она так громко стонет, что, кажется, вот-вот задохнется. Корова хрипит. Она поднимает хвост, и из-под него появляется теленок. Ноги у теленка сложены, и он падает на траву и сено, которое мы постелили на полу хлева. Корова облизывает новорожденного теленка. Бабушка открывает дверь в хлев. Я вхожу в хлев. На свету тело теленка блестит, он мокрый. Он пытается встать, но не может подняться. Он падает и снова пытается встать. Бабушка гладит теленка по голове. Я подхожу ближе и дотрагиваюсь до влажной и теплой мордочки теленка. Я чувствую его дыхание. Он открывает глаза. Какие у него большие глаза!

Бабушка идет пошатываясь, но бодро и ловко. Я беру в руки фонарь. Бабушка приносит старое одеяло и накрывает им теленка. Она дает корове ячмень и изюм, чтобы та восстановила силы. У нас снова есть молоко. Наша корова отелилась. Я отношу миску молока отелившейся коровы тете. По пути я читаю стихи: «У Хушанга есть один теленок и четыре тетки».

Тетя берет миску с молоком и дает мне для бабушки, своей матери, немного сахара, чая и четыре хлеба, которые она сама испекла.

– Иди домой огородами. Если тебя увидит Момсадек, хорошего не жди.

Каждый раз, когда тетушка давала мне что-нибудь, она старалась это делать тайком от мужа, так как боялась, что Момсадек будет ругаться.

Момсадек был жадным, и ему не нравилась семья бабушки, наша семья. Тетушка говаривала:

– Передай бабушке, что то, что даю, дозволено. Момсадек говорит: «Что хочешь давай своей матери, но чтобы я не видел». Я отдаю то, что положено мне самой. Я просто не стану есть причитающееся мне по праву. Я с утра до вечера тружусь в этом доме и в саду и хочу помочь моей матери и брату. Жаль, что у меня самой больше ничего нет».

Тетя дает мне два крана и два граната, обнимает и целует меня.

– Поспешай, пока не пришел Момсадек. Давай, беги!

Я с трудом засовываю гранаты в карман пиджака. Они очень большие, и я едва не порвал карман. Я беру в охапку хлеб, чай, сахар и убегаю. Я иду по улице с опаской, на каждом повороте останавливаюсь и осторожно выглядываю из-за угла, чтобы меня не увидел муж тети. Я боюсь с ним встретиться. Время обеда, и он обычно в это время закрывает свою лавку и идет домой обедать. Не дай Бог, он меня увидит. Я перепрыгиваю через развалившуюся стену сада Гензеви и лечу стрелой между деревьями и огородами. Прохожу перед домом Шарике Три Уха так, чтобы она меня не видела. Если она меня увидит, то попросит, чтобы я дал ей хлеба, либо сахара и чая. Молю Бога, чтобы она меня не увидела. Хлеба в деревне мало. Людям нечего есть. И в нашем доме уже никто не печет хлеба.

Я каждый день хожу в верхнюю деревню и покупаю хлеб у двоюродного братца. Он открыл пекарню. Я заворачиваю теплый, душистый пшеничный хлеб в салфетку, беру его под мышку и бегу по берегу реки домой. Запыхавшись, прихожу домой. Нюхаю хлеб, вдыхая всей грудью аромат мягкого, горячего хлеба. Незаметно отламываю кусочек хлеба и съедаю его. Сам себя при этом успокаиваю: «Вот только этот маленький кусочек». Но мне трудно удержаться, вкус свежего хлеба остается на языке и губах. Я говорю себе: «Я только съем один кусочек, не больше». Я отламываю большой кусок хлеба, сворачиваю его и съедаю. Затем проглатываю еще один кусочек хлеба и еще один. Пока дохожу до дома, половины большого хлеба уже не осталось. С виноватым, потупленным взором предстаю перед бабушкой.

– Ты свою долю уже съел. Не мог дотерпеть до дома. Лучше бы с хлебом чего-нибудь съел. Пустым хлебом не наешься.

В школе у всех в портфеле есть по куску хлеба. Нужно быть осторожным, чтобы дети этот хлеб не нашли. После звонка на перемену школьники достают хлеб, садятся в уголок и едят хлеб всухомятку. Некоторые начинают разыгрывать хлеб. У сына Джанды Махмуда в портфеле есть кусок хлеба. Я заключил с ним пари. Я выпью пузырек керосина в обмен на его хлеб. Керосин у меня в маленьком пузырьке. Хлеб у Махмуда пахучий, его пекла его мать. Сверху хлеб посыпан зирой, горными травами и тмином. Я открываю пузырек с керосином. В нос ударяет запах керосина. Я проглатываю керосин, и в желудке начинается буча. Хочу выплюнуть керосин, но не могу. Керосин отрыгивается, и рот наполняется керосином. Я снова глотаю керосин вместе со слюной. Смесь нефти со слюной снова возвращается в желудок. Дети смотрят на меня. Мне становится плохо. Я присаживаюсь, у меня кружится голова. Я пытаюсь опереться на стену. Махмуд пугается и кладет мне в руку свой хлеб.

– Давай ешь, ты выиграл пари.

Я кусаю хлеб и жую. Я жую смесь хлеба с керосином. Я давлюсь этой жвачкой керосинового хлеба и икаю.

Приходит учитель. Ребята и Махмуд убегают. Я прячу остатки хлеба в карман. Учитель берет меня за руку и отводит к кувшину с водой.

– Набери в рот воды и выплюни.

У меня кружится голова. Запах и вкус керосина во рту не пропадает. Живот и все кишки горят. Весь мир пахнет керосином. Деревья в саду Машаллы, классы, стены – все пахнет керосином. Господин Рауфи говорит:

– Зачем ты это сделал? Зачем ты выпил керосин?

Я ничего не говорю, не говорю о том, что мы поспорили и что я выпил керосин на спор. Меня отсылают домой. От меня несет керосином. Бабушка допытывается:

– Зачем ты пил керосин?

Я ей ничего не говорю. В течение нескольких дней запах и вкус керосина не оставляют меня.

Мы даем хлеб школьным старостам, чтобы они к нам не приставали. Из школы мы идем тремя колонами, каждый в своем направлении. Одна колонна идет в верхнюю часть деревни, вторая – в среднюю, а третья – вниз, до самого конца деревни. В каждой колонне есть староста, который смотрит за тем, чтобы из колонны до дверей дома никто не выходил. Они также следят за тем, чтобы никто из школьников не бил никого по ногам и по затылку, не вставлял никому в ухо карандашей, не собирал по дороге палки, не бил по крупам коров, овец и коз сельчан, не бросал камнями в воробьев, ворон и удодов, не бросал в дома камнями и палками, не залезал на деревья и в сады и не перелезал через стены домов, не заглядывал и не залезал в чужие дома, не сталкивал других в речки и ручьи и чтобы все шли домой нормально и послушно, как положено. Однако дети все равно совершали плохие поступки и взамен давали старостам хлеб, инжир, изюм, а иногда даже монетку.

Тот, кто баловался и откупался от старост, спокойно приходил на следующий день в школу. Старосты не любили умненьких, хороших и правильных детей. Они били их по головам, без всякой причины. Придирались к ним под разными предлогами, чтобы от них что-нибудь получить.

Старосты, у которых были в колонне более хулиганистые дети, как сыр в масле катались. Дети в колонне, которая шла в верхнюю деревню, были из состоятельных семей, хорошо одеты, и их старосты имели хороший доход. Старостой нашей срединной колонны был Асгяр. Он был хорошим и спокойным человеком. Всегда говорил: «Идите быстро-быстро, а лучше бегите». Он никому не позволял выходить из строя, не разрешал школьникам ходить в туалет под деревья и под стены домов. Говорил: «Терпите, до дома осталось немного». Он ни у кого ничего не брал. Все знали, что он торопится и что хочет быстрее закончить свою работу и пойти к дочери Голь Ахмада, которую звали Шахин. Он подходил к дому Шахин и звал ее свистом. Шахин подходила к стене, и они беседовали. Шахин была его невестой. Асгяр учился в пятом классе. Он поздно поступил в школу, часто не сдавал экзамены и оставался на второй год. Он был уже довольно взрослым, крупного телосложения и хотел жениться. Школьники неплохо относились к этому жениху. Сначала он им очень досаждал и брал с них мзду, но когда надумал жениться – исправился.

Если кто-то в деревне начинал свататься, то мы ему не давали ни минуты покоя. Если мы видели, что жених на улице у ворот дома шушукается со своей девушкой, слух об этом разносился среди детей, как молния, и они начинали над ними издеваться. Подглядывали за ними из-за стен домов, с крыш, с деревьев, свистели, нарочно громко сморкались и чихали, танцевали и громко смеялись. А по вечерам говорили своим родителям о бесстыдстве невест и нахальстве юношей.

Я рассказал о сватовстве дочери нашего соседа ребятам. Девушку звали Эсмат, а жениха Нияз Али, который был мясником нашей деревни. У Нияза Али была жена, но у них не было детей. Он влюбился в Эсмат и в полдень, когда заканчивал работу, клал в платочек кусок мяса и шел повидать Эсмат. Я рассказал в школе о Ниязе Али и вывел на улицу двадцать мальчишек с нашей улицы. Когда дети увидели Нияза Али с платочком, полным мяса, они начали скандировать: «Эсмат-джун, Эсмат-джун, налей чай в фенджун[1]».

Так случилось, что о сватовстве Нияза Али узнала вся деревня, и жена Нияза Али Зейнаб пришла к дому невесты и устроила скандал. Бабушка набросилась на меня с палкой и говорит: «Ты нехорошо поступил, твое какое дело».

Нияз Али посватался и нашу «палку с зарубками» сострогал. Когда мы брали у Нияза Али мясо в долг, он на специальной палке ножом делал зарубки. В конце месяца он считал количество зарубок и подсчитывал, кто сколько должен, и брал деньги. После расчета зарубки уничтожались. Однажды палку с зарубками нашего долга за мясо Нияз Али сострогал и сказал: «Чтобы я тебя больше никогда не видел». Раньше мы несколько раз в месяц ели мясной суп, а когда так случилось, пришлось жить по принципу: «Был бы хлеб – мяса не надо».