Так хорошо, что я дала всем своим сотрудникам отгул до конца дня! – входя в свой дом говорит Роуз, – Так что то, что я хочу тебе сказать, останется между нами. Давай, иди в столовую и садись там! А я тем временем распоряжусь насчет чая и печенья. А еще, я хотела бы переодеться.

– Можешь оставаться в таком виде, мне все нравится. Ты очень хорошо выглядишь, – говорит Норман. Роуз уже вышла из комнаты.

В столовой, Норман устраивается поудобнее в большом кресле и осматривает обстановку. Это собственное царство этой привлекательной женщины. На самом верху книжной полки висит фотография в серебряной рамке, на которой изображен человек на лошади, собирающийся перепрыгнуть через препятствие. Очевидно, что это случайный снимок, но он невероятно привлекателен. Рядом – сделанная на ипподроме фотография того же мужчины в рысистой качалке, запряженной гнедой породистой лошадью, которая мчится на полной скорости. Норман встает и подходит к снимкам, чтобы лучше разглядеть детали.

Кто бы это мог быть? Какую роль играет или играл этот человек в жизни Роуз? Норман немного нервничает. В чем она должна ему признаться? Где она находится? Она уже переоделась и пошла на кухню, чтобы принести чайный сервиз и нагреть воду. Возможно, ему стоит ей помочь. Но где находится кухня? Может быть, в подвале? Норман отправляется на ее поиски. Он находит лестницу, ведущую вниз, и уже готовится спуститься по ней, как вдруг видит скомканный листок бумаги, лежащий в углу на верхней ступеньке. Бумагу, которую, очевидно, потерял повар или другой слуга, когда поднимался снизу.

Он берет записку, разглаживает ее и читает с бездумным любопытством. Прочитав «Для Евы», он поражен и сильно встревожен. Он отказывается от намерения пойти на кухню и возвращается в гостиную.

Там он читает более внимательно. Он не может поверить в то, что написано мелким, но четким почерком. Под надписью «Для Евы» в правом верхнем углу указано точное время, когда он был с Роуз во время предыдущих встреч. В конце написано время, когда он покинул дом вместе с Роуз, чтобы отправиться в Хэмптон-Корт.

Что здесь происходит? Неужели это действительно она, моя Ева? И откуда Ева знает леди Кенсингтон? Он подозревает, что Ева находится в контакте с кем-то из персонала дома, и ему сообщают об этом. Но почему? Неужели она ревнует? Вряд ли, ведь она не может знать, что он и Роуз – и вообще – как она вела себя с ним после поцелуя! А если нет, то что за всем этим стоит?

Он должен предупредить Роуз! А лучше не надо. Во-первых, это дело касается только его. Он собирается отчитать Еву – нет, даже не так. Он перевернет ситуацию и посмотрит, что она задумала. Услышав, что Роуз возвращается, он быстро убирает записку в бумажник и садится как ни в чем не бывало.

– А вот и мы, – говорит она, входя и ставя поднос с чаем на журнальный столик. Теперь на ней длинное, ласково облегающее ее тело платье из черного шелка.

– Там было очень красиво, – говорит он, отвлекаясь от найденной записки.

– Да, было красиво, – соглашается она: – Я смогла отстраниться от всего настолько, что теперь у меня хватает смелости сделать вам своего рода признание.

– Звучит так, словно ты согрешила против меня…, – пытается он снять напряжение.

Она вздыхает и отвечает:

– Нет и да. Дай мне начать с худшего, – она делает глубокий вдох – Норман, мы встретились не случайно.

– Понятно. А подробнее? – Теперь он действительно немного ошарашен. Роуз собрала все свое мужество и говорит:

– То, что я зашла туда пообедать, произошло по просьбе мистера Джорджа Винтера. Случайно он узнал от мистера Фишера, что Найджел договорился о встрече с вами и мистером Шелтером в тот вечер. Я не могла отказать Винтеру в просьбе, потому что я в неоплатном долгу перед ним.

Норман не видит в этом никакой проблемы, поэтому спрашивает:

– Хорошо, хорошо – но с какой целью ты должна была встретиться со мной?

Роуз смотрит на него широко раскрытыми от ожидания глазами и признается:

– Винтер, конечно, надеялся и ожидал, что ты немного влюбишься в меня и…

– Что незамедлительно и произошло! – смеется он, – И что дальше?

– Он ожидал, что ты влюбишься в меня, а потом я могу повлиять на тебя, – заканчивает она фразу и опускает голову. Реакция Нормана не заставила себя ждать.

– Я догадываюсь, с какой целью. – Теперь он горько смеется, и его ирония явно заметна: – Итак, леди Роуз, пожалуйста, начните влиять на меня! Я уже достаточно влюблен. Так что это самые благоприятные условия, какие только можно себе представить.

Теперь Роуз гордо поднимает голову.

– Это просто недоразумение, Норман! Ты упускаешь из виду одну маленькую вещь, – вызывающе говорит она.

– И что же это?

Она отвечает тихо и искренне:

– То, что сегодня и в будущем я не могу и не буду выполнять просьбу Винтера, которая поначалу показалась мне безобидной.

– А почему?

Роуз поворачивается к нему лицом:

– На тебя не так уж просто повлиять, ты не что иное, как тростинка на ветру. Но кроме этого…, – замялась она.

– Не понял? – нетерпеливо спрашивает Норман.

И еще тише, как будто она не решалась сказать это:

– Просто случилось то, чего я не ожидала. Я… я начала по настоящему влюбляться в тебя, Норман. Да, я знаю, что сейчас это может показаться тебе невероятным. Но это чистая правда. И все же, если ты хочешь уйти, я не могу и не хочу тебя останавливать.

Он наклоняется вперед, подпирает внезапно потяжелевшую голову обеими руками, смотрит Роуз в глаза и с сомнением произносит: – Если бы я только мог в это поверить, Роуз.

– Знаю, что тебе нелегко. И я тоже знаю, что должно быть у тебя на уме. – Она печально смотрит на него. – Ты познакомился с женщиной и провел с ней часть вечера наедине. Она тебе понравилась, а она, в свою очередь, пригласила тебя к себе в гости. Эти свидания повторялись. То она тебя пригласила, то ты пришел сам. До вчерашнего дня огонь, зажженный при нашей первой встрече, незаметно тлел под одеялом более или менее обычных и, казалось бы, банальных разговоров, в которых каждый думал обо всем, нежели о том, о чем был разговор. Сегодня это покрывало приподнялось, и пламя разгорелось ярче.

Лицо Нормана расслабилось, он внимательно вслушивается в каждое ее слово. Он снова улыбается и перебивает ее:

– Да, Роуз. Мне все еще кажется, что оно окутывает твою красивую голову. Говори дальше!

И она продолжает все тем же мягким голосом:

– Послушай, и вот почему я больше не могу и не буду пытаться повлиять на тебя в пользу Винтера. Ты должен и будешь идти тем путем, который ты сам признал быть правильным, Норман. Я скажу Винтеру открыто и честно, что больше не могу быть ему полезной в этом вопросе, и тогда я помогу тебе, чем смогу, Норман. Ты веришь мне сейчас? Очень прошу тебя!

На мгновение его мысли обращаются внутрь себя, подвергая сомнению свои чувства, пытаясь найти то, что подсказывает ему своя интуиция, как будто там он мог найти правильный ответ. Затем, после непродолжительных сосредоточенных размышлений и сомнительного самоанализа, позитив берет верх, и он твердо отвечает:

– Я верю и доверяю тебе, Роуз. Но если ты действительно хочешь помочь, то ты должна продолжать играть свою роль по отношению к Винтеру. Скажи ему, что я еще не готов сдаться, но ты меня к этому подтолкнешь.

Теперь уже она смотрит на него с удивлением и изумлением:

– А это почему? Я не знаю, справлюсь ли с этим. Я не очень хорошая актриса.

Норман успокаивается. Он невозмутимо отвечает:

– Ты будешь это делать. Ты попала в течение и должна как-то выплыть. Ты ничего не выиграешь, если откажешь Винтеру и, возможно, или даже наверняка сделаешь его своим врагом, тем более, что он будет считать тебя слабой. – После небольшой паузы на размышление он продолжает: – Винтер, конечно, хочет помешать публикации, которую я запланировал. Но почему это? Может быть, ты знаешь?

– Он сказал, что на карту поставлена репутация Америки в глазах всего мира, как и многие корпоративные, а также политические интересы, некоторые из них также являются секретными.

– Нет, дело не в этом, – уточняет он, тяжело смеясь, – Я тебе скажу. Скорее, речь идет об очень эгоистичных и сугубо частных интересах американской оружейной промышленности, а также левых или правых радикальных или же религиозных фанатичных кругов по всему миру, влияние которых я нисколько не недооцениваю, но некоторые из которых не являются решающими ни в правительствах, ни в их оппозиции.

Он делает небольшую паузу, вид у него обеспокоенный.

– Конечно, многие из них действуют с одобрения продажных правительственных чиновников. Но все конкурирующие группировки наносят ущерб не только жизненно важным интересам Америки, но и действуют против интересов всего свободного демократического мира, Роуз. Такова реальная ситуация. Я имею в виду не только защиту пацифистских положений. Война всегда существовала как политически мотивированное массовое убийство и будет существовать таковой. Но эти поставки оружия сегодня и завтра служат террору и тем самым ставят под угрозу основы либеральной демократии. И Винтер, вероятно, играет в этом весьма сомнительную роль. Меня интересует только правда. За свою жизнь я убедился, что правда всегда побеждает, нужно только иметь терпение.

Роуз сочувственно кивает:

– Ты очень благородный человек, Норман, но при этом большой мечтатель.

Норман машет рукой:

– Да нет! У меня много недостатков, я слишком чувствителен, раздражителен, обидчив, упрям как бык, нередко недипломатичен. Но я всегда забочусь о причине, если это возможно. Правда должна помочь предотвратить злобу, жадность, предрассудки и коррупцию. Если мы хотим построить дом мира во всем мире, то фундамент должен быть построен на правде, доверии, честности и неподкупности. Это должен быть дом, в котором приятно жить, в котором стоит жить, независимо от происхождения, цвета кожи или религии!

Ее лицо освещает мягкая улыбка.

– Ты прав, дорогой мой. Но вернемся к тому, что ты сказал ранее: многие повстанцы – борцы за свободу, отстаивающие либеральную демократию, и их нужно поддерживать. Например, во время советского вторжения в Афганистан, вы, американцы, поддерживали талибов, которые в то время еще вели подпольную борьбу, снабжали их оружием и даже обучали боевым действиям, тем самым косвенно вмешиваясь в войну между враждебными исламскими группировками. То есть, Винтер мне так сказал.

Как всегда, когда Норман хочет подчеркнуть свои слова, он говорит чуть тише, медленнее и с нажимом:

– Это правда, и, как мне кажется, это была фатальная ошибка в оценке потенциальных опасностей в будущем. Но сейчас меня волнуют терроризм и свобода, особенно в свете недавних событий в Нью-Йорке. Потому что именно свобода, которую мы насаждаем во всем мире, делает терроризм в первую очередь возможным. Поэтому мы будем вынуждены в будущем ограничивать нашу свободу обратно пропорционально росту терроризма, что, в итоге, приведет к тотальному контролю в смысле «Большой брат следит за тобой».

В ее глазах он читает одобрение. Удовлетворенный, он понимает и продолжает:

– Повторяю: я не мечтатель! Мною движет не сентиментальность в отношении кровавых сделок, которые я все равно не могу предотвратить, а осознание своей ответственности не только перед американским народом, но и перед всей мировой общественностью. Сегодня мы поставляем оружие предполагаемым союзникам, даже обучаем их военному делу, и тем самым поддерживаем тех самых людей, которые завтра обратят это же оружие против нас, как это только что произошло. И это может повториться в любой момент.

– Но у вашего президента так много умных советников! Почему они не видят этого и ничего не предпринимают? – вмешивается Роуз.

Норман вдыхает, его голос становится еще серьезнее:

– Политика – это грязное дело, и, в конечном счете, даже самые умные люди не могут предсказывать ее возможные последствия и развитие событий в отдаленном будущем. И все же нельзя всерьез отрицать одну причину каждой войны – это поставка оружия кому бы то ни было! Каждый, у кого есть оружие или солдаты, хочет однажды его применить! Иначе у них не было бы причин для существования.

И в заключение, он добавляет: – Война – это как голова гидры – если отрубить одну, то вырастает несколько новых голов. И самое главное, мы не должны скрывать тот факт, что компании, включая оружейный завод, который представляет Винтер, поставляют свою продукцию этим группам, получают от них огромную финансовую прибыль и поэтому совершенно не заинтересованы в том, чтобы этот порочный круг экономической жадности был разоблачен и прекращен. И именно поэтому я должен бороться против этого, почему и не могу оставаться в стороне. И именно поэтому я должен делать то, что надо сделать. Наполеон выигрывал свои сражения, руководствуясь принципом: Marcher aux canons! – «Шагать вперед против грома пушек!».

– Теперь я понимаю тебя, Норман, – говорит Роуз, которая задумчиво следила за его рассказом. – Хотя я считаю, что терроризм в его нынешней форме не может быть проблемой в связи с поставками оружия. Преступления в целом – да. Освободительные войны или революции, начатые и осуществленные меньшинствами – другое дело. Но не забывай, Норман, что большинство терактов совершается с помощью самодельных бомб или, как в случае с атакой на Всемирный торговый центр, с помощью пассажирских самолетов, то есть не с помощью настоящего оружия. К сожалению, у меня тоже нет удовлетворительного ответа на все эти проблемы. Думаю, что и никто его не знает. Но я буду действовать, как того требует мое чувство ответственности, и поддержу тебя всем, чем смогу, обещаю. Потому что я согласна с тобой: зло нельзя оставлять в покое, с ним надо бороться.

Норман смотрит на нее с нескрываемым восхищением. Он встает, потягивается и говорит:

– Спасибо, Роуз. С тобой, как с товарищем, я справлюсь с этим. Думаю, на тебя я могу положиться больше, чем на Еву Чепмен.

– Подумать только, – смеется она, – а ведь к этой Еве я без всякой причины немного ревновала!

Он отвечает серьезно:

– В конце концов, не так уж и без причин! Я не хочу тебе врать. Не так давно я чуть не обручился с Евой. Мне тогда казалось, что она меня любит.

Ее глаза встречаются с его взглядом и задерживаются на нем на некоторое время. Тихо она добавляет:

– Это была единственная причина, по которой ты чуть не обручился с ней? Как у тебя с ней обстояли дела? Любишь ли ее?

Он поспешно отмахивается:

– По крайней мере, я думал, что любил, пока в моей жизни не появилась ты. Теперь я с тобой. Что еще тебе нужно?

На мгновение, на ее полных красных губах появляется неопределенная улыбка, но тут же она снова становится серьезной:

– Понимаю, хотя есть кое-что, что… – она ненадолго останавливается и затем продолжает: – Трудно выразить несколькими словами. Надо, наверно, рассказать тебе о том, что когда-то было или, скорее, не было.

Норман усаживается поудобнее: – Расскажи, – говорит он мягко и ободряюще, вспоминая слух, о котором ему рассказал Томми…

И Роуз рассказывает:

– Я была небогата и очень молода, когда по просьбе родителей обручилась с лордом Уильямом Кенсингтоном и вскоре после этого вышла за него замуж. Хотя он был значительно старше меня, он произвел на меня сильное впечатление, тем более что он соответствовал тем представлениям о будущем муже, которые сложились у меня под влиянием моего воспитания. Он баловал меня, как только мог. Но я совершенно не разбиралась в деньгах и часто тратила больше, чем получила от него, поэтому влезала в долги. Муж всегда платил их без проблем, ни разу не упрекнув меня. А если мы ссорились, то часто только потому, что он был ужасно ревнив. А потом он внезапно погиб в результате несчастного случая. Он так неудачно упал во время прогулки верхом, что сломал себе шею.

Она смотрит Норману в глаза. – Я знала, что он оставил мне щедрое наследство в своем завещании. Он хранил завещание в своем бронированном шкафу. Но его так и не нашли, и единственным наследником стал наследник лордства, его брат. Младший брат Уильяма, Фредерик, в то время находился за границей, но в день смерти, как ни странно, он был здесь, в Лондоне, и несчастному случаю предшествовала ссора с братом. Если бы он присутствовал на свадьбе, я могла бы в последний момент отказаться от брака, так как он мне очень нравился, но было уже поздно останавливать движущийся поезд, и я бы устроила страшный скандал, который был бы несовместим с моим воспитанием и родительским домом. Так называемое общество поставило бы меня вне закона.

– А потом что? – Норман подбадривает Роуз, которая сделала небольшую паузу.

– Моя мать, которую я очень любила, предупреждала меня и говорила о нем, что он очаровательный человек, но безнадежный и неуравновешенный бродяга, что было тем более прискорбно, что он обладал интеллектом и образованием выше среднего. В то время он снова путешествовал по Африке, особенно в Атласских горах, и никто не мог сказать, почему. Когда я была замужем уже около года, Фредерик ненадолго приехал в Англию и, конечно же, навестил своего брата, с женой которого он хотел встретиться в это же время. Я узнала его получше…

– Что с тобой?

Роуз испустила глубокий вздох. После короткого момента воспоминаний она продолжает:

– Нашей первой встречи было достаточно, чтобы и он, и я, поняли, что любим друг друга. Но никто из нас не говорил об этом. Мы оба понимали безнадежность такой любви. Фредерик сделал единственный вывод, который казался ему возможным, и при первой же возможности снова уехал, на этот раз в Южную Африку, чтобы поселиться в Йоханнесбурге.

– Интересно. А там что было?

Теперь Роуз подробно рассказывает, как Фредерик приехал в Англию еще раз, а через год еще раз на несколько дней, в то время, как с лордом Уильямсом произошел несчастный случай и каковы были его последствия.

– Мы считали себя морально виновными, и лорд Фредерик Кенсингтон улетел обратно в Йоханнесбург. Джордж Винтер был тем, кто недавно доказал мне, что ни лорд Фредерик, ни я нисколько не виноваты в смерти моего мужа. Я хотела поскорее навестить Фредерика, чтобы очистить его совесть. Но он уехал в неизвестном направлении, и никто не знает, надолго ли. Теперь я подозреваю, что мой муж уничтожил оригинал завещания, потому что ревновал брата и, должно быть, понимал, как я к нему отношусь.

Норман переходит к теме, которая его особенно интересует:

– Что у вас с Винтером? Что связывает вас с этим человеком?

Роуз продолжает говорить, бегло и спокойно, словно объясняя что-то тщательно продуманное:

– Тогда, после смерти мужа, я познакомилась с Джорджем Винтером, который сначала помог мне расплатиться с накопившимися за это время долгами щедрым займом и, вероятно, надеялся, что когда-нибудь я выйду за него замуж. Когда же он понял, что я к этому не склонна, он стал милосердным кредитором. Единственным способом спастись от скандала было поступить к нему на службу и время от времени выполнять определенную работу для его «бюро расследований», за которую он всегда быстро платил. Но это никогда не избавляло меня от зависимости.

– И какое отношение все это имеет ко мне? – спрашивает Норман, с сомнением покачивая головой.

– Однажды, как я уже говорила, Винтер поручил мне завязать с тобой знакомство и выяснить, можно ли отговорить тебя от пропаганды против политики экспорта оружия, которую ты отстаиваешь. Он мастер слова и убеждения. Поэтому я полагала, что в интересах твоей страны смогу честно выполнить это поручение. Но когда я узнала тебя получше, то пожалела, что взялась за это. И сегодня, после того, как мое сердце полностью открылось тебе, для меня немыслимо работать с ним еще хоть секунду. Возможно, теперь ты понимаешь мое первоначальное беспокойство, когда мы впервые встретились. Я вдруг начала бояться за тебя. Более того, теперь я начинаю бояться и за себя. Я не знаю, как и куда ведут связи Винтера и на что он в конечном итоге способен.

– Вот, смотри… – Норман выглядит очень задумчивым, но больше ничего не говорит.

Поэтому она продолжает:

– Во всяком случае, мне так и не удалось получить о нем никакого представления. Я плохо его знаю, но доверяю ему во всем. У него интеллект выше среднего, и я думаю, что он настолько же хладнокровен, насколько и хитер. Кроме того, в его распоряжении есть способы и средства, позволяющие ему скрывать все под покровом молчания.

Норман выражает свое удивление и нерешительно произносит:

– Несмотря ни на что, я не могу понять, как ты могла попасть в зависимость от Винтера. Почему ты не ограничила себя немного побольше?

Роуз невольно смеется:

– Заметно, что ты американец. Хочу это тебе объяснить: Раз я была леди Кенсингтон, я общалась в высших кругах лондонской аристократии и финансового мира, но это предполагает наличие определенного достатка, чего избежать просто нельзя. Если нет необходимых денег, тебе придется их найти. Но, конечно, никто не будет этого понимать, и уж тем более, если ты вынужден зарабатывать эти деньги своим трудом! Потому что в английском обществе, даже сегодня, все становится невозможным, если не имеешь денег в изобилии. О деньгах не говорят, они просто есть.

Норман медленно качает головой:

– Я все это не совсем понимаю.

– В этом и нет необходимости. – Роуз немного успокоилась, – Если бы ты действительно это понял, то это ничего не меняет. Они такие, какие они есть на самом деле. Я сама не могу внезапно отбросить свое происхождение, воспитание и привычки. Возможно, я бы бросила курить или что-то подобное. Но даже если бы я смогла выбросить за борт все врожденное и мне привитое, я, возможно, даже не захотела бы этого сделать, потому что – зачем мне это делать? Если бы я распределила эти несколько тысяч фунтов, которые мне пришлось проедать за год, среди лондонских бедняг, это было бы очень нравственно и милосердно, но для отдельных бедняков это не составило бы и доли пенни! Кроме того, я потеряла бы принадлежащие мне основы для жизни и обменяла бы на него нечто, возможно, весьма сомнительное.

Норман вскакивает: – Не будь такой легкомысленной, Роуз. Ты совсем не такая. Это просто маска! Тебе не нужна эта маска для меня.

Она остается спокойной:

– А что ты скажешь, если я признаюсь тебе, что ты прав?

Он поднимает руки и снова опускает их в знак покорности.

– Видишь ли? – она продолжает, – не знаешь, как на это отвечать. Однако то, что ты называешь маской, возможно, на самом деле не что иное, как своего рода броня для сердца. Свое сердце надо либо броней защищать, либо атаковать с ее помощью. Кстати, люди без масок просто плохо воспитаны. Но давай, вернемся к делу, Норман. Что ты собираешься делать?

Он пожимает плечами: – Пока не могу сказать. Мне нужно будет разобраться с Винтером. В любом случае, я не собираюсь менять свое решение. Я просто не могу этого сделать! А ты?

Роуз задумчиво кивает:

– Через неделю Джордж Винтер предъявит мне вексель и, вероятно, будет весьма удивлен, что я его выкуплю.

– А откуда деньги возьмешь?

Роуз загадочно улыбается:

– Лорд Фредерик перевел, сама того не ведала, всю оставшуюся сумму на мой счет.

Удивление Нормана перед Роуз становилось все сильнее. Был ли это цинизм или она просто разыгрывала эту проблему, чтобы заглушить собственные страдания? Он не может дать себе ответ. Она остается для него еще большей загадкой, чем прежде.

Возможно, Роуз это чувствует. Она встает и нежно гладит его по волосам:

– Не переживай за меня, Норман. Это того не стоит. Поверь мне. Я – женщина, полная полумер. Мой отец был англичанином, мать – ирландкой. Я, в конце концов, леди Кенсингтон, и все же я вижу неизбежный крах всего того, чему меня с детства учили как единственно правильному образу жизни. Я нахожусь во всем и между всем и должна понять, как мне через все это пройти.

Норман обнимает ее и обнаруживает на ее щеке несколько маленьких слезинок.

– И я не могу тебе помочь? – спрашивает он с настойчивостью, – Я бы очень хотел, Роуз!

Она меланхолично качает головой:

– Может быть, мне снилось, что ты можешь это сделать. Но я знаю, что в конечном счете ты этого не сможешь. Ты человек, который делает все или ничего, и никогда не сможешь понять такую женщину, как я, а я никогда не смогу выбраться из своих полумер, даже если бы ты попытался мне помочь.

Он прижимает ее к себе и гладит по длинным, спадающим кудрями волосам: – Бедная Роуз.

– Бедная? – она горько смеется. – Нет, Норман. Я была всего лишь глупой, такой же глупой, как лорд Фредерик. Я прошла мимо жизни. Это не должно повторяться. Я могла цепляться за то, что любила Фредерика. Смогу ли я сделать это сегодня, я не могу сказать. Любит ли он меня до сих пор или полюбил бы снова – тоже вопрос открытый. Я больше не буду брать на себя никаких твердых обязательств. Я не знаю, что из этого выйдет. Последние несколько лет моего брака были слишком напряженными для этого. Поэтому, сейчас я живу под девизом: «Carpe Diem – наслаждайся моментом». Я придерживаюсь реальности и, прежде всего, настоящей. Это прекрасно, Норман. Или ты так не считаешь?

– Да, конечно. Но…

– Я догадываюсь, что ты собираешься сказать. Не говори этого. Может быть, со мной все будет по-другому, может быть, лучше. Но сейчас ты должен принять меня такой, какая я есть – ни половинки, ни целого, но при этом нуждающейся в тебе настолько, насколько один человек может нуждаться в другом. Я должна признаться тебе в одной вещи: Когда ты со мной, я чувствую себя в безопасности, как будто вышла из бурной реки в спокойную воду.

Он крепче обнимает ее:

– Роуз, милая!

Она обрывает нить его размышлений, говоря:

– Когда ты будешь уезжать от меня, Норман, пожалуйста, возьми с собой в дорогу одну вещь ради меня: не забывай, что у тебя есть верные друзья, и причисляй меня к ним. А что касается Джорджа Винтера, то я должна подчеркнуть: он может быть не только врагом, которого следует опасаться, но он и опасен для женщин. Женщина, которая не знает его очень хорошо, рискует принять его суровость за сильную мужественность и поддаться ей. Однажды это чуть не случилось со мной, и я благодарю судьбу, что вовремя распознала его и безумие его власти.

– Винтер? – смеется Норман. – Это просто смешно!

На красивом лице Роуз появилась улыбка, которая часто казалась ему такой удивительно загадочной, и она мягко говорит:

– Ты мужчина и не можешь понять. То, что я тебе рассказала, возможно, одна из тех вещей, которые делают нас, женщин, загадками для мужчин. Даже не пытайся разгадывать такие загадки, Норман. Их может и не быть.

Норман тронут, но не может понять ее. Эта женщина пробуждает в нем естественные для настоящего мужчины инстинкты защитника. Он снова притягивает ее к себе и целует. На этот раз не страстно, а нежно и осторожно, словно желая утешить ее и заставить понять его близость.

Роуз закрывает глаза, на мгновение прислоняется головой к его груди и ощущает его силу и чувство защищенности, которое он передает, чувствует, как эта сила переходит к ней. Затем она выпрямляется, смотрит на него с благодарной улыбкой и произносит:

– И если ты не против, я буду стоять на твоей стороне в твоей борьбе, против кого бы то ни было.