На левом берегу Темзы, неподалеку от Хэмптон-Корта, великолепного старинного королевского замка, находится паб, который в выходные дни посещают многочисленные туристы, а перед его террасой на воде плавает множество пинт.

Здесь, Норман паркует свою машину. Подушки, шесты и все остальное необходимое можно взять в пабе.

Перед уходом леди Роуз быстро переоделась. Когда она снова вышла из дома, на ней были современные укороченные джинсы, белая шелковая блузка с короткими рукавами и кроссовки, а в руке она держала легкое летнее пальто – на всякий случай. Она настояла на том, чтобы он сделал то же самое и проехал мимо своей квартиры, чтобы тоже переодеться, пока она будет ждать в машине. Когда они подъехали к месту назначения, Роуз Кенсингтон достала из машины корзину для пикника:

– Это я возьму. И несколько подушек. Прошу вас нести остальные подушки и два шеста. Пойдемте, Норман.

Норман наблюдает, как она укладывает подушки в одну из пинт, чтобы можно было отдохнуть на ровном полу, почти как в шезлонге. Затем она приглашает его забраться в лодку и устроиться поудобнее. Она раскладывает один из шестов в длину, а другой держит в руке, заходит на маленькую платформу лодки напротив Нормана, отталкивается и держится ближе к берегу против течения. Лодка мягко скользит вперед.

– Если вы раньше никогда не были здесь, то вряд ли поймете, как это сделать. – Она озорно улыбается. – Берегите себя! Я покажу вам, чтобы вы потом смогли помочь.

С видимой легкостью она проталкивает пинту вперед. Норман следит глазами за ней. Ему доставляет неописуемое удовольствие наблюдать за тем, как изгибается и вытягивается это стройное, женственное, хорошо сложенное тело, красота которого теперь еще и ритмично двигается.

Солнце светит еще довольно ярко. Воды реки, которая в этом месте уже сужается и мелеет, то тут, то там весело и успокаивающе плещутся, и изображение Роуз время от времени отражается от поверхности воды.

– Как это удивительно красиво, – думает Норман. И, снова, и снова его взгляд с тоской скользит по стройному телу Роуз, задерживаясь на верхней его части. Контуры ее обнаженной стройной груди выделяются под шелковой блузкой, почти прозрачной благодаря косому падению света. Затем его взгляд устремляется вниз, где открывается ее плоский живот и, ниже талии, очертания женственного таза, а затем ноги, мускулистые формы которых демонстрируют идеальную гармонию. Он хотел бы сфотографировать эту божественную женщину, чтобы запечатлеть это зрелище навсегда.

Норман на мгновение закрывает глаза, словно опасаясь, что все это может оказаться нереальным и растворится в небытии.

– Итак, друг дорогой, теперь вы можете сменить меня. Вы обращали внимание на все?

Норман хочет поменяться с ней местами. Но она смеется:

– Зачем? В этом нет необходимости. Вы ступаете на платформу позади вас, и таким образом нос становится кормой, а корма – носом. Смотрите! Нос и корма лодок совершенно одинаковы! Но подождите! Сначала я поворачиваюсь!

Поначалу Норман немного неуклюж, и ему приходится прилагать усилия, чтобы не упасть в воду. Но вскоре он понимает, что смещение веса и работа ног имеют решающее значение при отталкивании шеста, и чем больше он продвигается вперед, тем больше его охватывает удовольствие и радость от этой физической работы, которую он давно не испытывал так сильно. Он позволяет пинте мчаться вперед, как стреле, словно это гонка, в которой нужно победить. Но это его утомляет, и через некоторое время он начинает чувствовать свои мышцы.

Леди Роуз замечает это и говорит:

– Ну же, теперь снова моя очередь! Ложитесь и устраивайтесь поудобнее!

Норман с благодарностью принимает предложение. Вскоре после этого она направляет лодку в совершенно уединенную, заросшую камышом и потому защищенную маленькую бухту на берегу и с тихим рокотом сажает ее на мель. Затем она вместе с Норманом поправляет подушки, вытягивается напротив него, жестом призывает его молчать, оставаться совершенно неподвижным и ждет.

Проходит не так много времени, как маленький мир вокруг них оживает. Сначала слышен крик одинокого цапля, а вскоре вокруг раздается пение птичек и шелест крыльев стрекоз. Снова лягушки начинают квакать, время от времени прыгает рыбка, а по гладкой поверхности воды бегут маленькие концентрические круги. Высоко в голубом небе видны конденсационные следы эскадрильи британских ВВС, а когда они начинают рассеиваться, становится слышен и далекий гул реактивных двигателей.

Норман спокойно выпрямляется, чтобы сесть, и смотрит на леди Роуз, которая погрузилась в раздумья, вглядываясь в бесконечную синеву неба, словно мир для нее больше не существует. Во всей этой ситуации есть что-то удивительно умиротворяющее, спокойно-чудесное и – интимное.

О чем она может думать, задается он вопросом. Думает ли она вообще о чем-нибудь, или, проснувшись, видит сон и предается тому состоянию, которое восточные люди называют медитацией – состоянию, витающему между сознанием и бессознательным?

Она лежит так уже долгое время, и он не решается ее потревожить. Образ, который она являет собой в этой обстановке, настолько восхитителен, возбуждающ и чарующ, что он не может насмотреться на него.

Лишь постепенно, он осознает, что эта картина очень яркая и вызывает в нем странный волнующий и эротический всплеск эмоций. Ему хочется встать и заключить ее в свои объятия, но не вопреки, а именно потому, что она кажется такой совершенно отстраненной. И чем больше он всматривается в эту картину, тем больше в нем растет желание и тем меньше он позволяет ей эту непричастность.

Поэтому для него становится облегчением, когда она вдруг встает, не прерывая молчания объяснениями, открывает маленький складной столик и начинает распаковывать корзину для пикника. В ней печенье, красное вино, газированные напитки и бутылка шампанского в специальной охлаждающей упаковке.

Как два ребенка, которым позволили погулять самостоятельно, они рады, что им разрешили быть похожими на обычного маленького клерка и типичную лондонскую буфетчицу, которые каждые выходные так проводили бы свое время, если только они этого захотели.

Здесь нет леди Кенсингтон, которая должна выполнить поручения Винтера, нет измученного журналиста, занимающего ответственный пост и желающего бороться за правду. Это просто два человека, которые уже не дети, но еще достаточно свежи, чтобы быть молодыми, готовые жить своими чувствами, наслаждаться ими, а постепенно опускающееся солнце бросает на них золотые отблески сквозь колышущиеся тростники.

Норман, впитывая атмосферу, осторожно берет Роуз за руку и тихо произносит:

– Роуз. Это как сказка. А вы – как сказочная принцесса.

– Ах, Норман, – слегка вздыхает она, – грустных сказок есть немало. Знаете ли вы сказание про леди Годиву[2]? Она жертвовала собой с целью снижения налогового гнета населения. Подобная участь чуть не случилась со мной, однако с разницей, что мне не приходилось кататься голышом на коне. Нет сказок как таковых, Норман. Есть только реальная жизнь, которая часто бывает достаточно жестокой. Чтобы спастись от нее хотя бы на несколько мгновений, я сбежала вместе с вами сюда.

Он держит ее изящную руку, которая в его руке полностью исчезает. Его дыхание учащается, он понимает, что чувства взяли верх. Он не может и не хочет избежать момента близости с этой женщиной, которая, кажется ему, воплощением женственности, ее эротическое притяжение слишком сильно.

– Есть и другая реальность, Роуз, – тихо говорит он, – и это настоящая сказка. Это мы с вами, моя королева сказок! Вы и я! Из всех даров, которыми наделил нас Создатель, ни один не превосходит способности любить!

Неосознанно они придвинулись друг к другу. Осознав это, она делает усилие, чтобы отстраниться, но не избегает его руки, давление которой она ощущает все сильнее. Ее дыхание учащается. Норман отчетливо видит ее соски сквозь шелковую блузку, и ее губы слегка приоткрываются при вдохе:

– Что принцы делают с королевами из сказок?

Он отвечает молча, а она терпит его поцелуй, который кажется бесконечным, и пьет его, как пьянящее зелье. Она обхватывает его за шею, на мгновение отрывается от его рта, дико трясет головой, так что ее рыжие, струящиеся волосы, кажется, пылают, как пламя в последних лучах солнца, стонет и сжигает всю свою тоску в его крови:

– Да что ты! – страстно вырывается у нее, и она крепко прижимается к нему. Норман отбрасывает все благие намерения и запреты. Их губы снова встречаются, чтобы увлажнить друг друга и вновь предаться игре языков.

Два человека не целуются одинаково, как и любовная игра имеет совершенно разные варианты. Губы Нормана и Роуз пытаются соединиться друг с другом в полной мере, без нажима. С одной стороны сдерживая возбуждение, а с другой – усиливая его почти до боли, их языки медленно начинают ощущать внутреннюю поверхность рта снова и снова, исследуя скользят по зубам и губам. Они вдыхают дыхание друг друга так, что у обоих почти кружится голова. Затем их тела прижимаются друг к другу еще теснее, и правая рука Нормана нежно скользит под ее шелковую блузку и ласкает обнаженную грудь, чьи твердые соски усиливают его возбуждение до почти невыносимого уровня.

Она касается его самого чувствительного интимного места, а затем вдруг со вздохом отпускает его и полностью расслабляется в его объятиях. Его ищущие руки покидают ее грудь и нежно обнимают ее плечи, чтобы он мог чувствовать ее горячее тело через рубашку. Они наслаждаются этой абсолютной телесной близостью, которая передает особое чувство защищённости. Но затем, почти одновременно, в новом всплеске эмоций, прежнее возбуждение вновь овладевает ими обоими, как волна, которая обрушивается на них и перед которой они бессильны, и они снова ласкают друг друга, а Роуз тихо вздыхает, чтобы почти сразу и внезапно перейти в страстный стон.

Медленно, без перерыва, с большим терпением, взаимными прикосновениями и ласками, они раздеваются, готовясь к долгожданному акту любви. Они доходят до того момента, когда Роуз тоже начинает испытывать глубокое желание телесного удовлетворения и готова позволить Норману заняться с ней любовью. Когда он спокойно проникает в нее, несмотря на ее возбуждение, она стонет и крепко прижимается к нему всем своим подтянутым, но женственным телом, боясь потерять его. Они оба наслаждаются любовной игрой, которая кажется бесконечной, и наконец откидываются на подушки рука об руку, обливаясь потом от страстных движений, и смотрят в голубое небо, погрузившись в раздумья. Глубокий мир с собой и с природой овладел ими, и они расслабляются и наслаждаются этим райским моментом.

Они не знают, как долго оставались в этом состоянии. Наконец они отпускают друг друга, возвращаются к привычным делам, встают лицом друг к другу, одеваются – и оба смеются молодым смехом, как дети, тайком сделавшие что-то запретное, которое от этого стало еще более сладким. Роуз протягивает ему бутылку шампанского с блаженной, расслабленной улыбкой. Он открывает ее, наливает и, все еще заметно забавляясь, спрашивает:

– За что будем пить, Роуз?

Но она вдруг снова становится серьезной:

– Не болтай, Норман. Мы гораздо лучше понимаем друг друга без лишних слов.

Она опустошает свой стакан почти одним махом и снова протягивает его ему, чтобы он налил еще. Ее полные мягкие губы, кажется, горят от жажды, и она говорит со своей собственной непостижимой улыбкой темным эротичным голосом:

– Давай двигайся ближе ко мне, Норман. Нельзя тебе быть так далеко от меня, иначе сказка может перестать быть реальностью. Я боюсь этого.

Он берет бутылку, наливает и слегка хмурится, уловив в ее вопросе тревожную нотку.

– Чего ты боишься? – Теперь он тоже серьезен и придвигается к ней вплотную, беря ее за руку.

– Самой себя, обстоятельств, путаницы – вот чего я боюсь, Да, что, Норман, что я знаю о себе? У тебя все ясно и понятно! А у меня? Ладно, давай, пошли. Я хочу домой. Дома я хочу рассказать тебе все, а также признаться в некоторых вещах.

– В чем бы ты могла мне признаться?

– Давай! – Она поднимается и дает ему мимолетный поцелуй в губы. – Не дай Бог, если я из-за этого тебя потеряла.