Тася

Мрачный и угрюмый пейзаж за окном по дороге из больницы.

Едем молча.

Ярославу, конечно, есть что сказать. Но, слава Богу, он пока задает мало вопросов.

Машина сворачивает в противоположную сторону от вокзала, что вызывает у меня кратковременную панику.

– Куда мы? Поезд через час. Опоздаем.

– Мы едем ко мне домой, – ошарашивает меня ответом.

– Погоди, – смотрю на него с таким удивлением, словно вижу его впервые. – Что значит к тебе домой?! Я не поеду. Тормози у метро. Сама доберусь.

– Еще будут пожелания, кроха? – он обрушивает на меня вопросительный взгляд. – Есть нет, то не суетесь.

– Пожалуйста, мне не до шуток. Я опоздаю, – хнычу.

– Тася, давай без глупостей и ненужных вопросов. С универом я всё порешал. У тебя домашнее обучение. Сессию тоже сдашь дистанционно, с практикой что-нибудь придумаем. Жить в общежитии в твоем положении крайне проблематично. Там нет условий.

– Ты не оставляешь мне выбора.

– Поверь, так будет лучше, – спокойно отзывается. – До конца семестра ты живешь у нас. А там посмотрим. Если надумаешь уехать, я лично отвезу на вокзал. Семья у меня большая, каждый будет рад помочь.

– Ты вообще не должен со мной возиться.

– Тася, даже не мечтай…

Вздыхаю и вынужденно улыбаюсь Беркутову. Он единственный в этом городе родной мне человек.

Два месяца прошло, а кажется целая вечность. Кажется, что вся моя жизнь уместилась в два месяца в казенном доме. Ладыгин отправил меня на пожизненный больничный, а Громов разбил сердце.

Как жаль, что я не остановилась.

Как жаль, что я полюбила ненавистного сводного брата.

– Плохо, что не смог поговорить с твоим врачом. Надо к нему еще на недели заглянуть.

– Радовский нарасхват. Вряд ли у тебя получится. Да и ничего нового он тебе не скажет.

– Ну, чего ты опять загрустила?

– Страшно. Не хочу идти на судебные заседания. Не хочу видеть Ладыгина. Не готова с ним встретиться лицом к лицу.

– Решим вопрос. Наймем адвоката, пусть он бегает, суетиться. Ты кстати, знаешь, кто будет стороной обвинения?

Отрицательно качаю головой. Не интересовалась.

– Гордей Беркутов. Мой старший. Фортанула, так фортанула. Отправит Гордый падлу Эдика на нары, лет так на двенадцать минимум.

– Спасибо тебе за всё, что ты для меня делаешь, – выдыхаю.

Слезы на глаза наворачиваются от того, что жизнь треснула пополам. Разбилась подобно хрустальной вазе. Ненавижу быть кому-то должной. Но, кажется, этого не избежать.

Всё время, что я провела в больнице, приходилось терпеть тяжкую боль. Сжав зубы, я рыдала в подушку. Училась заново ходить. И если физическую боль я готова была превозмочь, что душевную… нет.

Как же я плакала по тебе, Громов.

Как долго и как горько.

Душа, болит. Сильно.

Видать, не суждено мне быть со сводным. Слишком много запретов. Их не переступить, не сжечь, не уничтожить. Жизнь нас развела по разным берегам. Ничего не остается, как жить с предложенными судьбой обстоятельствами. С жестокими последствиями – серьезным физическим недугом, отсутствием возможности оплатить дорогостоящую операцию и одиночеством.

Почему ты не поверил, Громов? Почему даже не усомнился? Почему?

– Как твоя мама? Навещала тебя в больнице? – спрашивает Ярый, заметив мою отстраненность.

– Нет, – неохотно отвечаю. Не желаю вспоминать о ней. – Они с Юрием расстались. Из-за меня.

До сих пор не верится, что Громов –старший отменил предстающую свадьбу и встал на мою сторону, оказавшись свидетелем преступления Ладыгина. Сам вызвал полицию, дал показания против него.

– Мама вернулась домой. Снимает квартиру в нашем доме. Они теперь с папой соседи. Вроде как даже смогла устроиться на прежнюю работу.

Она вычеркнута из жизни. Навсегда. Не думаю о ней. О ее предательстве…

Я застываю со скомканным в руках платочком, едва Ярослав нажимает на педаль тормоза. Разворачивается ко мне и взъерошивает мои теперь совсем короткие волосы.

– Мне не нравится твоя новая прическа. Боюсь даже спрашивать, зачем ты сотворила с собой такое.

– Врач посоветовал. Своего рода терапия, – только не реви, сама себя прошу. – Сказал, что в момент жизненного кризиса нужны перемены.

– А цвет? Ты сама выбрала или стилист посоветовал? – отрывает меня от сиденья.

– Сама, – бормочу.

– Тася, сколько ты весишь? Просто пушинка. Мой баскетбольный мяч кажется, тяжелее. Ну ничего, мама тебя быстро откормит.

– У меня правда ужасная голова? – спрашиваю обеспокоенно.

– Норм. Просто не формат. Меня лично такое не вставляет. Но, кому как. Может твоему новому парню зайдет. Но, бывший точно не одобрил бы.

– А причем тут он? – выдаю угрюмо.

Мысли о нем и так занимают всё время. Ни дня не было, чтобы я не воображала нашу встречу. Представляла, что рассказываю ему правду. Он внимательно слушает, просит прощение.

Чувства к Громову проросли очень глубоко, не вырвать, не искоренить. Расставание с ним причиняет боль. Тихую и долгую. Без сводного тяжело дышать и невозможно жить.

Что теперь со мной будет? Как его вычеркнуть из своей жизни навсегда?

Петляю в лабиринте своих мыслей пока Ярослав не опускает меня на диван.

– Как он? Выиграл титул? – этот вопрос терзает разум.

Перестань думать о нем. Прячу дрожащие руки за спину. Стараюсь расслабиться.

– Сама же просила о нем не напоминать? – хмыкает Беркутов.

– Рассказывай. Хочу знать.

– Нет у Громова титула. И в ближайший месяц точно не будет. Бой дважды отменяли из-за травмы Абашева. Кавказский тигр переусердствовал на тренировках. Ну, а твой сводный брат сдурел, совсем с катушек слетел. Тормоза отказали, хотя я сомневаюсь, что они вообще у него были.

– Ты меня пугаешь? Что с ним? Болеет?

– Ага, тобой по ходу, – сердце мучительно сжимается. – Ничего особенного. Бухает. Между клубами и вечеринками ходит в зал. Тренер в ярости, менеджер в ахуе. Никого не слышит. Злость от него так и прет! Агрессивным стал, неконтролируемым психом. Ему насрать на контракт, и вообще на всё, что происходит вокруг. Подыхает он без тебя.

Всего пара фраз, а в моей груди уже вспыхивает огонь. Когда же утихнет эта боль? Когда мне станет легче? Ненавижу чувствовать себя несчастной.

– А Вера? Как она?

– Всё по-прежнему. Ее он пока не забыл, вроде как продолжает каждый день навещать.

– Вы уже дома? – мама Ярослава подходит к нам. – Здравствуйте, Таисия.

– Здравствуйте, – смущаюсь. – Можно просто Тася.

– Отлично! А я тогда Татьяна. Рада видеть тебя у нас в гостях.

В какой-то момент чувствую невероятное тепло, исходящее от этой женщины. Душа буквально расцветает от ее доброй улыбки.

– Ярик, пожалуйста, проводи Тасю в ее комнату. А я побегу готовить ужин. Жду вас за столом через час.

– Мам, сколько раз я просил не называть меня так!

– Люблю тебя, сынок, – отвечает спокойно, и теряется в глубине большого дома.

– Я на ужин не пойду. Совсем не хочется есть, – Беркутов направляет на меня недовольный взгляд.

– В этом доме не терпят отказов, – сглатываю и тихо смотрю, как меня поднимают на второй этаж.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь с этим цветом волос? Джейн Уиллоби. Мультяшная героиня. Такой же яркий розовый цвет, очки на пол-лица и эгоистичные родители.

– Мой папа не такой! – твердо заявляю я.

Этой ночью долго не получается уснуть. Самые разные мысли лезут в голову. Столько их, и каждая требует внимания. Выбросить бы их разом и забыть.

***

Снег стремительно тает. Почти не скрепит под ногами. Скоро весна. Наверняка, многие ждут прихода теплого сезона, ласкового мая. Многие, но не я. Живу на автомате, просто потом что надо. Давно потухшая. От горестных мыслей не отвлекают ни счастливая семья Беркутовых, ставшие мне настоящей поддержкой, ни домашнее обучение, отнимающее много времени и сил.

Все мысли о нём….

Доброе утро, Даниил – неизменно говорю я, открывая глаза с восходом солнца. Наверное, это высшая стадия сумасшествия. Острое психотическое расстройство.

Безнадежная … безответная … мертвая – моя любовь.

Догадываюсь, что это не пройдет. Глубоко засела в сердце и свербит. Очень-очень одиноко. И до смерти грустно.

Свободное время провожу на страницах соцсетей. Ищу любую информацию о нем, листаю, листаю и никак не могу собраться с мыслями.

Безумно скучаю.

Господи, почему так…

Ведь всё могло быть иначе.

– Не хочешь прогуляться, кроха? Погода супер, – Ярый находит меня в библиотеке.

– Сейчас закончу и с удовольствием составлю тебе компанию.

Он улыбается. Я в ответ тоже.

– Ответишь на вопрос? –окидывает меня неизменным взглядом. – Только честно.

– Валяй.

– У него кто-то есть? – вот уже который день не решалась спросить. Окольными путями хочется узнать о нем хоть что-то. Беркутов наш единственный общий знакомый. Он оказался между двух огней, сам того не желая.

Мне должно быть всё равно, что происходит со сводным. Ненавистный Громов уничтожил меня морально. Но, вопреки здравому смыслу, снова думаю о нем.

– Есть, – неохотно отвечает Беркутов.

Дышать не получается.

Вдыхаю. Выдоха нет. Потому что не могу.

Трясет.

Зачем спросила?

Ответ не спасает.

Убивает.

– Я ее знаю? – пытаюсь окончательно добить нервную систему и работу сердечной мышцы.

– Смирнова, – поспешно выдает и так же поспешно выходит.

В комнате становится крайне тихо. Совсем ненадолго.

Слабые хлипкие звуки отчетливо заполняют пространство.

Плачу, безумно рыдаю. Давлюсь воздухом.

Алёна. Алёна Смирнова. Моя ближайшая подруга и фанатка Беркутова.

Как он мог? Специально? Он ведь специально с ней, чтобы мне было больнее. Да, безусловно, демонстративный шаг.

Я должна убить в себе Громова. Для меня это жизненно важно.

Он не пожелал меня выслушать, не захотел бороться за меня, за чувства. Стираю горячую влагу с щеки, подбородка.

Я не справляюсь с этой болью. Ныряю в черную глубину. Слушаю лишь затяжные удары сердца.

Проклятое влечение к сводному. Порочное.

Запрет! Запрет! Запрет!

У Громова новая жизнь. Новая девушка! Другая. У него есть другая.

Боль нарастает, заглушает. Какая же адская боль.

Он забыл, и я смогу.

Он отпустил, и я смогу.

Смогу! Я смогу!

Нет! Нет, не смогу!

Как же я плачу… Господи, как долго и горько я рыдаю.

Оплакиваю нашу любовь.

Хороню ее под слоем тяжёлых воспоминаний.

Не будет поминальных речей.

Только скорбные рыдания.

Ненавижу его! Ненавижу эту любовь. Убила меня. Придавила бетонной стеной. Раскроила душу. Исполосовала острым клинком.

Почему он мне не поверил? Почему усомнился в моей верности? Не давала повода.

Мне хочется кричать на весь мир, но я молчу.

Жизнь не оставила мне выбора – продолжаю сходить с ума.

Иногда мне до жути страшно, если Даниил появится в доме Беркутовых. Они ведь родственники. Куда тогда деваться. Мне будет стыдно смотреть в его глаза, хотя я ни в чем не виновата.

Долгими бессонными ночами корю себя за слабость. Нам с самого начала было нельзя.

Нельзя.

Отвратительное слово.

Мучительное.

Невыносимое.

Произношу его до хрипоты в горле, до воспаленной красноты в глазах. Кричу в темноту.

Громов говорил, что любит. И это ведь правда. Все его признания были на грани приличия, выходили за границы моего понимания. Пробивали до дрожи, вросли в сердце, пустили глубокие корни.

Забыть? Бессмысленное занятие. Пустая трата времени. На самом деле чувства не поддаются контролю, их не поставить на паузу.

Любовь Громова – жестокость! Болючее чувство. Смертельное.

Я разбитая, и никак не понимаю, как вернуться в прежнее состояние.

Вместе не получилось, а порознь? У сводного получается, прекрасно справляется. Наверняка, без особых усилий.

Не вспоминает меня, ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Слабая. Боже, какая же я слабая. Думаю о нем, вспоминаю.

Досиживаю еще полчаса, сносно дописывая работу. Усидеть дольше – выше моих сил.

В доме тишина и пустота. Хорошо, что под вечер все возвращаются. Надолго в семье Беркутовых никто не пропадает.

Осторожно пристраиваю свои «помогашки» у шкафа. Твердо решаю отменить прогулку и заняться обедом. Отвлечься и перестать горевать. Настраиваю себя на то, что у меня получится. Так надо. Надо уметь быть благодарным, прежде всего маме Ярослава. Татьяна мне стала настоящим близким человеком. Бывают дни, когда она не отходит от меня ни на минуту.

Ни о чем не думая, достаю из холодильника продукты. Выкладываю всё на кухонный стол. Озадачиваю разум оригинальным рецептом.

Незаметно перевожу дыхание, прежде чем обернуться на шум со стороны.

Дверь на кухню хлопает.

В первую секунду цепенею, во вторую нервно дергаюсь. А в третью окончательно умираю.

Бойтесь своих мыслей. Мой страх воплотился в реальность. Я его вижу.