Двое рыжеволосых мальчиков-подростков были привязаны к столу в операционной.

Когда Эрнст вошел, две пары голубых глаз устремились к нему. Он чувствовал на себе их взгляды, но сам взглянуть на мальчиков не мог.

– Как мило, что вы наконец-то почтили нас своим присутствием, Нейдер, – обратился к нему Менгеле. – Немало времени у вас на это ушло. Мне кажется, вы недостаточно расторопны. Сегодня вы потеряли не только свое время, но еще и мое и Отто.

– И-извините, – сказал Эрнст.

– Ладно, давайте к делу. Осмотрите мальчика, – сказал Менгеле.

Эрнст отвернул грязную простыню, которой накрыли обнаженного мальчика. Нижнюю часть тела он деликатно оставил прикрытой. Ему тяжело было смотреть на здорового ребенка, зная, что он вот-вот заболеет, и очень тяжело, без всякой причины.

Эрнст заметил, что кожа у мальчика очень бледная, а вокруг глубоко посаженных глаз темнеют коричневые веснушки.

Эрнста мутило. «Сейчас должно произойти нечто ужасное. Мне и хотелось бы верить, что Менгеле проделывает это со здоровым ребенком ради важного дела. Но это не так. Я видел, как Менгеле творит свои ужасы без всякой причины. В лагере полно бедняг, умирающих от тифа прямо сейчас. Ему не надо заражать здорового человека, чтобы испытать свое лекарство. Он просто хочет посмотреть, как этот мальчик умрет мучительной смертью. А все почему? Да потому что он ублюдок, вот почему. Я видел его злодейства. Был свидетелем того, как он проводил ненужные ампутации на близнецах и других несчастных, которых держит в своих палатах и называет уродами. Он говорит, что они уроды, но на самом деле урод – он сам. И Отто. Я видел, как оба они испытывали яд, вводя его человеку, а потом стоя рядом и наблюдая, как тот умирает мучительной смертью. И мне никогда не забыть того страшного дня, когда я пришел на работу и увидел, что Менгеле сшил пару девочек-близнецов вместе – тоже без всякой причины. Они страдали от боли и не могли пошевелиться. Таким, как Менгеле и Отто, надо сидеть в тюрьме, а не работать в госпитале. Сложно поверить, что их эксперимент с тифом – не еще одна садистская попытка этого чудовища Менгеле продемонстрировать свою власть над слабыми и беспомощными».

– Ты слишком долго возишься с простым осмотром, Нейдер, – сказал Менгеле, поцокав языком. – Отто говорит, ты всегда такой медлительный. Тягомотина – вот отличное прозвище для доктора Нейдера. Правда же, мальчики? Или вы предпочитаете руки из задницы? Представляете, именно так доктора Нейдера называли в детстве. – Менгеле обращался к близнецам, лежавшим привязанными на операционном столе. В его глазах горел злой огонек. Он приблизил лицо к рыжеволосому мальчику и добавил: – Ты какой-то напуганный. Уж и не знаю, чего вы так боитесь. Вот скажите мне: дядя Менгеле когда-нибудь делал вам больно?

Близнецы переглянулись. Их глаза, полные страха, переместились с Эрнста на Менгеле.

Менгеле снова поцокал языком. Потом сказал насмешливо:

– Ах, Отто, я так хорошо с ними обращаюсь, а они меня все равно боятся. Печально, ты не находишь? Я ведь для них как дядя. Угощаю конфетами. Играю с ними. Но, когда мне нужна помощь в эксперименте, они таращатся на меня как на какого-то монстра.

«Ты и есть монстр, – подумал Эрнст. – Как можно играть с детьми, угощать их конфетами, называть себя дядей Менгеле, а потом причинять им боль? Даже убивать. Дети все знают. Они видят, что происходит с другими, кого Менгеле уводит в операционную. Знают, что он за человек».

Менгеле не объяснял, что он делает. Просто протянул Отто шприц, а тот воткнул иглу в руку мальчика. Тот забился, пытаясь вырваться, но ремни надежно его держали.

– Видишь, всего лишь один укольчик. И нечего было так пугаться. – Менгеле улыбнулся. – Эрнст, сначала отведите этого мальчишку в госпиталь, – сказал он, – а потом проводите второго в палату близнецов.

Пока они шли до госпиталя, близнец посильнее, которого заразили тифом, спросил Эрнста:

– Что он мне уколол?

– Я не знаю, – солгал Эрнст. Ему невыносимо было сказать этому подростку правду: что через двадцать четыре часа он будет ужасно страдать. Скорее всего, окажется на пороге смерти. «Как жаль, что я не могу этому помешать», – думал Эрнст.

Пожилая медсестра с сердитым лицом и седыми волосами, стянутыми в тугой узел, ждала их у входа в госпиталь.

– Я дожидалась пациента. Доктор Менгеле велел мне подготовиться к его приему. Но он должен был поступить час назад, – фыркнула она, а потом повернулась к рыжеволосому мальчику. – Займи вот эту кровать. – Она указала на койку в углу.

Мальчик сделал, как ему велели. Брат-близнец подбежал к нему и крепко обнял. Они держали друг друга в объятиях несколько секунд.

– Ну все, достаточно, – сказала медсестра. – Вставай и иди с доктором Нейдером.

– Прости, – добавил Эрнст. – Пойдем со мной. Я тебя отведу в палату близнецов.

Несколько минут они шли молча, а потом мальчик тихонько спросил:

– Доктор Менгеле убьет моего брата?

Эрнст заглянул ребенку в глаза. Пожал плечами.

– Я не знаю, – ответил он. – Надеюсь, нет.

Они уже подошли к палате близнецов, и Эрнст был рад, что сейчас избавится от мальчика. Но когда он открыл дверь, то увидел, что все дети уселись на полу в кружок вокруг Шошаны. Нежным чарующим сопрано Шошана что-то им пела. Песня была на идише. Но он хорошо понял текст. Это была колыбельная. Глаза Шошаны были прикрыты, словно она с головой ушла в мечты.

Эрнста загипнотизировал звук ее голоса. «Он нежный, как весенний ручей, глубокий, как хорал в соборе, звенящий, как арфа, и мелодичный, как фортепиано. Я не могу отвести от нее глаз. Когда она поет, то шевелит головой и ее распущенные темные волосы плавно колышутся, словно перья птички на легком ветерке. Как же я рад, что Менгеле позволяет своим особым заключенным сохранять их волосы. Для нее было бы ужасной потерей, если бы ей обрили эти чудесные локоны цвета воронова крыла».

Он узнал колыбельную. Мать пела ее Эрнсту на немецком. А поскольку идиш был очень близок к немецкому, он понимал и вспоминал каждое слово. Слезы выступили у Эрнста на глазах, когда он погрузился в воспоминания о своей умершей матери. Он был зачарован. Не мог сдвинуться с места. Стоя в дверном проеме, наблюдая и слушая, он как будто перенесся в дом своего детства. Потом одна из сестер-близняшек Шошаны оглянулась. Она увидела его и толкнула локтем Шошану, чтобы та перестала петь.

– О нет, пожалуйста, не останавливайтесь. Продолжайте, – попросил Эрнст. Он вошел в палату и присел на одну из коек.

Шошана с усилием сглотнула. Она уже вышла из своего гипнотического состояния. И теперь, когда она запела, ее голос дрожал.

Когда песня закончилась, Эрнст улыбнулся ей.

– У тебя очаровательный голос.

– Спасибо, – ответила она.

– Моя мама пела мне эту колыбельную. Но я не могу вспомнить названия. Ты знаешь, как называется эта песня? – спросил он.

– Она называется «Красива, как луна».

Эрнст улыбнулся.

– Ты когда-нибудь пела профессионально?

– Вообще-то да, пела. В одном кафе в гетто. Знаю, это была глупая мечта, но я надеялась стать знаменитой певицей, прежде чем попала в это место.

– Мечтать очень хорошо. И мечты не бывают глупыми, – сказал Эрнст.

– Для вас это, может, и так. Но не для меня, – резко ответила Шошана. – Я еврейка. Мы не осмеливаемся мечтать, потому что не знаем, есть ли у нас будущее.

Ему стало грустно, потому что он знал – это правда. В любое время Менгеле мог отдать приказ умертвить всех этих детей, и через несколько часов ни одного из них не осталось бы на свете. Он вспомнил, как однажды, несколько месяцев назад, то же самое на его глазах произошло с цыганятами. Менгеле отвел Эрнста к ним в комнату. Сказал, что хочет ему показать, как играет с детьми. Эрнсту было известно, что в цыганском таборе вспышка номы. Это была ужасная болезнь, страшно уродовавшая человеческое лицо. Он знал, что Менгеле пытается найти от нее лекарство, но в то же время отчаянно боится заразиться сам. Он проводил кое-какие эксперименты на пациентах только для того, чтобы по-быстрому избавиться от них.

Менгеле открыто обсуждал с Эрнстом уничтожение всего цыганского табора с целью устранения инфекции. Но пока ни один ребенок не заразился, и Эрнсту казалось, что они в безопасности. Когда Менгеле привел его к детям, то сразу поднял вверх палец и сказал:

– Кто хочет конфетку?

Цыганята бросились к нему с криками:

– Я хочу, дядя Менгеле! Я хочу!

Менгеле обнимал их и улыбался. Раздавал им конфеты из карманов пиджака. Когда дети засовывали лакомство в рот, он так и сиял от счастья. Потом он повернулся к Эрнсту.

– Пойдемте, – сказал он и подмигнул. Эрнст кивнул. Он понятия не имел, что Менгеле задумал. Но, как только они вышли из комнаты и закрыли за собой дверь, Менгеле обратился к охраннику и спокойно отдал приказ: – Всех в газовую камеру.

– Детей? – переспросил охранник.

– Да. Цыганят из этой комнаты. – Менгеле указал на дверь, из которой они только что вышли. По коридору до сих пор разносилось эхо детского смеха. Эрнст был в шоке. Он-то считал, что Менгеле питает к этим ребятишкам теплые чувства! Теперь он видел, что у этого человека вообще нет чувств. Как он мог, не задумавшись ни на минуту, отправить их всех на смерть? Желчь подкатила к горлу Эрнста, и он не смог даже извиниться. Он выскочил на улицу, и его стошнило. Когда он вернулся, Менгеле посмеялся над ним. Улыбка на лице Менгеле, блеск в его глазах были такими злобными, что Эрнст задрожал. Тогда-то Эрнст понял, что Менгеле – садист. С того дня, стоило ему увидеть эту улыбку и этот блеск в глазах – а видел он их часто, – Эрнсту казалось, будто по нему карабкаются черные пауки.

И вот он стоял, глядя на Шошану, окруженную, как молодая мать, парами близнецов, и мечтал, чтобы у него была возможность хоть как-нибудь помочь ей и ее сестрам. Его мысли обратились к рыжеволосым мальчикам и к тому, что с ними случилось в тот день. Эрнст знал, что зараженный близнец вот-вот заболеет и будет ужасно страдать. Но и другой тоже. Он будет мучиться чувством вины. И, если Менгеле сохранит ему жизнь, эта вина будет преследовать его до конца дней.

Эрнст хотел бы иметь способ убедить Менгеле не трогать мальчиков, но он был бессилен. Попытайся он, Менгеле мог провести эксперимент на сестрах Шошаны, а это было бы гораздо хуже. Менгеле утверждал, что ищет лекарство от тифа. Но Эрнст ему не верил. Менгеле просто играл в бога с этими несчастными пленниками. Главное удовольствие Менгеле состояло в том, чтобы решать, кому жить, а кому умереть.

Эрнст так и не привык к творящейся вокруг жестокости вопреки заверениям Менгеле. Тот обещал ему, что со временем он станет равнодушен к заключенным. Будет смотреть на них, как на грызунов, которыми они якобы являются. Но этого так и не произошло. Настоящий врач по сердцу и по призванию, Эрнст страдал всякий раз, когда становился свидетелем чьей-то смерти. На этот раз ему повезло спасти сестер Шошаны. Но кто знает, что сулит будущее? Он сильно волновался, даже сейчас, глядя на близняшек, сидящих на полу рядом с сестрой.

– Споешь нам еще песню? – спросил Эрнст Шошану. Ее голос успокаивал его. Ему хотелось еще послушать, как она поет нежную колыбельную.

– Если хотите, – ответила Шошана. – Конечно, спою.

Он кивнул.

– Пожалуйста. Спой.

Она запела. На этот раз уже не детскую колыбельную, а любовную балладу. О мужчине, который бросил свою возлюбленную и разбил ей сердце. Голос Шошаны проникал Эрнсту в самую душу. Пробуждал боль, которую тот чувствовал из-за увлечения жены Отто. Слезы набежали на глаза Эрнста. Шошана увидела, как одна слезинка скатилась по его щеке, и перестала петь.

– Простите, герр доктор, – сказала она дрожащим голосом. Он понял, что она напугана. – Я не хотела вас расстроить.

Он знал: Шошана боится, что он ее накажет. Ему невыносимо было думать, что девушка страшится его – он никогда бы такого не сделал.

– Все хорошо. Ты не виновата. Просто у меня сегодня непростой день, – ответил он.

Тихим голосом Шошана спросила:

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

Он подошел к ней. Дети так и сидели возле нее на полу. Они повернулись к нему и посмотрели на Эрнста глазами, полными ужаса.

– Идите поиграйте, – обратился он к ним. – Идите, идите. Я хочу поговорить с этой юной леди наедине.

Дети быстро повскакивали на ноги. Блюма взяла Перл за руку. Уходя, они оглянулись на Шошану широко распахнутыми от страха глазами.

– Все хорошо. Обещаю, я не трону вашу сестру, – сказал Эрнст, словно поняв, о чем подумали сестры-близнецы Шошаны. – Идите поиграйте.

Когда дети ушли, Эрнст сказал:

– Наверное, мне не стоит с тобой разговаривать. Но мне нужен друг. Отчаянно нужен друг.

Шошана кивнула. Потом очень осторожно, сознавая, что общается с человеком, решающим, жить ей или нет, она произнесла:

– Я вас выслушаю. И обещаю, что бы вы мне ни доверили, я никогда никому не расскажу.

– Я верю тебе, – ответил Эрнст. – В каком-то смысле мы с тобой очень похожи.

– Правда? В каком же?

– У тебя глубокая душа, – сказал он. – Прости. Знаю, это невежливо, но я забыл твое имя.

– Шошана. А вы доктор Нейдер, правильно?

– Да, – улыбнулся он. – Но ты можешь звать меня Эрнстом. – Он сделал глубокий вдох. – Но обращайся ко мне так, только когда рядом никого нет. Мы оба окажемся в опасности, если ты назовешь меня Эрнстом и кто-нибудь из персонала подслушает.

– Конечно, я понимаю. Когда кто-то рядом, я буду вас называть доктор Нейдер, – сказала она.

Эрнст улыбнулся Шошане. Он видел, что у нее дрожат руки. Ему хотелось взять их в свои, чтобы они перестали трястись. Но он этого не сделал. Вместо этого он начал рассказывать ей о своих страхах и тревогах, связанных с Жизель и Отто. Она молча слушала, сочувственно кивая головой. Очень приятно было поговорить с кем-нибудь. Он в этом нуждался. Нуждался в том, чтобы скинуть груз с души. Эрнст проговорил почти час, прежде чем понял, сколько времени прошло.

– Мне надо идти, – сказал он. – Спасибо, что выслушала.

Она кивнула.

Эрнст вышел из палаты близнецов в приподнятом настроении. Когда он проговорил все, что его мучило, вслух, ему стало заметно легче.

В коридоре его остановил Менгеле.

– Нейдер! – Менгеле похлопал его по плечу. Жест был вроде бы дружеский, но Эрнст не доверял начальнику. Менгеле улыбнулся, и внимание Эрнста привлекла щель между его передними зубами. Менгеле продолжил говорить: – Значит, вы теперь женатый человек. Очень хорошо. И, как ни удивительно, мне понравилась ваша жена. Она красавица. Признаться, я такого от вас не ожидал. Думал, что вы женитесь на какой-нибудь интеллектуалке с соответствующей внешностью. – Он усмехнулся, коротко и злобно. – На ком-то вроде себя. В общем, я сегодня щедрый, поэтому решил отправить в партию запрос и выделить вам с молодой женой дом для проживания. Собственно, дом, который я вам выделяю, находится прямо здесь, в лагере, и будет готов месяцев через шесть или около того. Думаю, если вы будете жить на территории, то перестанете опаздывать на работу. Ну и, конечно, ваша прелестная юная жена очень порадуется иметь собственный дом.

– Спасибо, – ответил Эрнст. Однако идея жить на территории лагеря совсем ему не понравилась. Пусть даже им посулили собственный дом. Он боялся, что подумает Жизель про лагерь и, что гораздо важнее, про него, когда поймет, чем он занимается на работе. «Менгеле знает, что, когда мы переселимся, она увидит, что творится в Аушвице. Он хочет, чтобы она это увидела. Хочет, чтобы Жизель считала меня жестоким. Все, что он делает, имеет второе дно. За его показной добротой скрывается жестокость. Менгеле хочет, чтобы я потерял Жизель. Он знает, что она – мое единственное счастье в жизни, и хочет, чтобы я лишился ее».