Лес полнился тенями и странными звуками. Все чувства Наоми обострились до предела. Она жалела, что не может видеть в темноте. Ее глаза стремительно бегали; она не была уверена, что действительно видела человека. Был ли кто-то там, в лесу, или просто промелькнула случайная тень? Она дрожала, как от озноба. Кто, кроме другого беглеца, мог бродить по лесу среди ночи? И если он ее найдет, что с ней будет?

«Скорее всего, мне просто привиделось», – попыталась она себя успокоить.

Зубы у Наоми стучали. От лесной сырости одежда стала мокрой. «Мне никогда не выбраться из этого леса живой». Она понятия не имела, в какую сторону двигаться и где искать укрытия. Да и есть ли это укрытие здесь вообще. Но если кто-то действительно бродит в лесу, лучше убраться подальше. Наоми двинулась вперед, но споткнулась о толстый корень и упала, оцарапав колено. Ногу пронзила боль, и она снова заплакала. Легче всего было бы просто лечь на землю и замерзнуть до смерти. Но тут она подумала о жертве, которую Хершель принес, чтобы она осталась в живых, и решила, что ради него должна постараться выжить. А для этого, напомнила себе Наоми, надо идти, хотя она и не знает, зачем и куда. Кое-как она поднялась на колени, уцепилась за ветку дерева, подтянулась и встала на ноги. Потом медленно и еще более осторожно снова пошла вперед.

Сложно было сказать, насколько она продвинулась или сколько времени прошло, когда деревья вдруг расступились и она оказалась на небольшой поляне. Она вся окоченела от холода. Наоми выгнула спину, потом выпрямилась и, потянувшись, зевнула. У нее мутилось в голове, перед глазами все плыло, но она постаралась оглядеться и понять, что ее окружает.

Поморгав и покрутив головой, она поняла, что стоит перед покосившейся оградой. Ограда была старая и ржавая. Вдалеке виднелся фермерский дом с амбаром. Ферма выглядела заброшенной. «Как же холодно. А в лесу дикие звери и странные тени. Я не могу спать под открытым небом. Но я ужасно устала. Может, удастся поспать в амбаре? Похоже, там никого нет».

Замка на воротах не было. Ржавая створка со скрипом приоткрылась, и Наоми проскользнула внутрь.

Когда-то это был хороший дом. Большой и просторный. «Раньше здесь жили люди. Знать бы, что с ними случилось», – подумала она, входя в пустой амбар. Он был большой и, похоже, когда-то отлично содержался. Наоми увидела внутри стойла для лошадей – их было шесть. С потолка свешивалась паутина, она же оплетала углы пустых стойл. Наоми показалось, что внутри до сих пор ощущается запах конского навоза. «По крайней мере, здесь тепло. И я боюсь заходить в дом. Вдруг я ошибаюсь и кто-нибудь до сих пор там живет? Нельзя испытывать удачу, – подумала Наоми. – Но я и не могу оставаться на улице в такой холод. Я замерзну насмерть. Потом мне очень страшно в темноте бродить по лесу. Я переночую здесь, в амбаре, и уйду, как только встанет солнце. Тогда, если в доме кто-то живет, я скроюсь до того, как меня заметят».

Прижав к груди мешочек с едой, который перед уходом дал ей немец, Наоми прилегла на груду соломы и попыталась заснуть. Сначала она тревожно ловила каждый звук, доносившийся из леса. В амбаре было теплей, чем на улице, но все равно очень холодно. «Я бы все отдала за одеяло или за пальто потеплее». Дрожа, она повернулась на бок и посмотрела в окно в одном из стойл. Полная луна, словно гигантская серебряная монета, висела в небе, заливая светом верхушки деревьев.

Солома стала мягкой от осенних дождей и снега, попадавших в амбар сквозь незастекленные окна. С тех пор солома просохла и сейчас казалась мягкой, как пух, у нее под головой. Утомление взяло верх, и, сомкнув отяжелевшие веки, Наоми заснула. Ей снились дочери. Все три снова были вместе. Во сне она изо всех сил обнимала их. Чувствовала волосы Перл под своей рукой, и вдруг что-то ее разбудило. Она распахнула глаза. В темноте она увидела тень. Это был мужчина. «Я что, сплю? Или это на самом деле? Господи Боже, помоги мне. Прошу!» Тень возвышалась над ней. Ее сердце заколотилось, глаза не могли оторваться от темного силуэта. Наоми охнула, когда мужчина протянул к ней руку. Она боялась, что он попытается дотронуться до нее. «Кричать нельзя, – думала она. – Потому что если в доме кто-то есть, а я закричу, то они придут. Но, если это на самом деле и мужчина попытается меня изнасиловать, я просто умру. Я не могу позволить ему сделать это со мной. Просто не могу, но я не такая сильная, чтобы его остановить. Тем не менее придется попытаться». Она перевернулась на спину и лягнула его ногой. Мужчина тихонько вскрикнул.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

– Не трогай меня, или я тебя убью, – прорычала Наоми.

Он засмеялся.

– Чем? Голыми руками?

– Не вздумай прикоснуться ко мне. Я вооружена. У меня пистолет.

– Конечно, тут темно, и я ничего не вижу, но могу поспорить, что ты не вооружена, а если и была бы, не сумела бы воспользоваться своим оружием. – Он присел на корточки и добавил: – Я не хотел показаться грубым. Прости. Просто я изголодался и увидел, что у тебя при себе мешок. Подумал, там должна быть еда. И понадеялся, что ты не откажешься поделиться со мной.

– Там не еда, – солгала она.

– О, а что же тогда? – спросил он саркастически. – Полевые цветочки? Все, кто прячется в лесу по ночам, носят с собой в мешках полевые цветы, правда же?

Услышав о полевых цветах, Наоми сразу же вспомнила Эли. Она дрожала от холода и страха.

– Оставьте меня в покое. Пожалуйста, уходите. Я вас умоляю.

– Я бы с удовольствием. Честное слово, я бы ушел, будь у меня такая возможность. Но мне никак нельзя. Зато, если сейчас поделитесь со мной едой, завтра я схожу и наловлю нам рыбы. Я хороший рыбак и охотник тоже неплохой. Отец меня научил, еще в детстве. Принесу еды на нас обоих.

Выбора у нее не было. Если она не согласится поделиться едой, он может забрать себе все. Наоми сказала:

– Хорошо. Но можно задать вам вопрос?

– Конечно. Почему же нет?

– Кто вы такой? Вы говорите на немецком, не на польском. Вы нацист?

– Вы правы. Я говорю на немецком. А вы на идише, не так ли?

– Да, – ответила она.

– Языки так похожи, что мы понимаем друг друга. Удачное совпадение, не правда ли?

– Да, – сказала Наоми. – Но, пожалуйста, скажите, кто вы такой?

Он печально вздохнул.

– Ну, можете считать меня дезертиром. Предателем фатерлянда. Но я не Германию хочу уничтожить. Я люблю мою страну. Я хочу избавить мир от этого ублюдка Гитлера и его приспешников. Он ведет нашу страну и народ к краху. Так что, как вы уже поняли, я немец, но совершенно точно не нацист.

– И как вы собираетесь избавить мир от Гитлера? Вы же совсем один!

– Нет, я вовсе не один. По крайней мере, сейчас. Сейчас я здесь с вами, – сказал он, и по его тону было ясно, что он улыбается.

– Я хотела сказать, вы один в своем крестовом походе против Гитлера.

– В этом вы тоже ошибаетесь. Вы удивитесь, сколько людей ненавидят его, просто боятся вслух сказать, что думают на самом деле.

Наоми села. Вытряхнула соломинки из волос. «Как он может говорить так легкомысленно, когда он бросил свою часть и прячется в лесу с еврейкой? До чего странный человек!» – подумала она.

– Кстати, а как ваше имя? Или, если не хотите говорить настоящее, как мне вас называть? – спросил он, принимая из ее рук мешочек с едой и заглядывая внутрь.

– Я Наоми.

– Приятно познакомиться. А я Фридрих.

– Значит, вы когда-то были нацистом, прежде чем дезертировали? Конечно, здесь темно, но на вас, похоже, немецкая форма, – заметила она.

– Да, думаю, можно и так сказать. Технически я был нацистом. Но, если выражаться более точно, я был немецким солдатом, как мой отец и мой дед. Я готов был отдать жизнь за отечество. Но когда я узнал правду о Гитлере, то не смог оставаться с ним и его партией.

– И что же вы узнали?

– Много чего, – ответил он. – Очень много.

Больше вопросов она задавать не стала. В темноте Наоми увидела, как он достал из мешка краюху хлеба, разломил пополам и протянул половину ей.

– Когда вы ели в последний раз? – спросил он.

– Пару дней назад. Я была в транспорте. Думаю, вы уже поняли, что я еврейка.

– Ну конечно. Вы же говорите на идише.

– А вы не ненавидите евреев? – Удивленная, она уставилась на него. – Я думала, вы все ненавидите нас.

– Подобные заявления ставят барьеры между народами. Что было бы, не существуй вас и нас?

– Не понимаю, о чем вы.

– Не понимаете? Вы евреи, хотя для меня это и не имеет значения. Я – христианин. Это делает нас разными? Или нет?

– Все равно не понимаю.

– Я пытаюсь сказать, что, по сути, все мы одинаковые. Просто люди.

– Значит, вы не испытываете ненависти к евреям?

– С какой стати? Ненавидеть человека можно только за его поступки. А не из-за расы или религии, – ответил Фридрих. – Ешьте свой хлеб. Обещаю, завтра я раздобуду нам еще еды.

Она кивнула.

– Мне немного страшно его есть. Потому что, когда он кончится, больше ничего не останется.

– Понимаю, но утром я пойду и принесу чего-нибудь еще. И потом, рано или поздно его все равно придется съесть. Так почему не сейчас?

– Наверное, вы правы, – сказала она и откусила от краюхи. Хлеб был черствый и отдавал плесенью, но это была пища. А она ничего не ела с тех пор, как уехала из гетто.

– Расскажите мне немного о себе. Вы сказали, что ехали в транспорте?

– Да, – ответила она. – Я объясню. Когда Гитлер захватил Польшу, всех евреев из маленькой деревни, где я жила, согнали в Варшавское гетто. Там нас поселили в крошечной квартирке с еще одной семьей. В гетто было очень грязно из-за перенаселенности, и нацисты выдавали нам ужасно скудный паек. Мы голодали. Потом однажды охранники нам пообещали, что, если мы сядем в поезд, нас отвезут туда, где есть для нас работа. А раз мы будем работать на благо нацистской партии, то станем получать больше еды. И мы решили ехать.

– Куда вас повезли?

– Я точно не знаю. Но могу сказать, что в транспорте было ужасно. Нас набили в вагоны так плотно, что нельзя было присесть. Не давали ни пищи, ни воды. Вонь стояла просто неописуемая. Люди рядом умирали. Потом поезд остановился. Я не знаю почему. Видите ли, я спала. Но мой муж подслушал разговор охранников и узнал, что нас везут куда-то, чтобы убить. Я не могла поверить, что нацисты собираются уничтожить столько людей. Но мой муж говорил, что это правда, что мы в опасности и что он подкупил одного охранника, чтобы тот меня отпустил. Вот как я оказалась в лесу. А он все еще в том поезде.

– Хм… – пробормотал Фридрих. – Да, это похоже на нацистов. И это одна из причин, по которым я не хочу сражаться на стороне Германии.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Ну… – Он вздохнул. – Это правда. Нацисты – машины для убийства. Они больше не солдаты, сражающиеся на войне. А безумцы, убивающие беззащитных женщин и детей. Ваш муж был прав, ссадив вас с транспорта. Наверное, он очень вас любит.

– Да, наверное. Но… – Она запнулась и прочистила горло. – Они правда убивают людей? И детей тоже?

– Боюсь, что так.

Наоми застонала, как раненое животное.

– Перед тем как мы сели в поезд, меня разлучили с моими дочерьми. Я не знаю, где они. Не знаю, как их отыскать! – воскликнула она надтреснутым от отчаяния голосом.

– Сегодня мы все равно ничего не сможем сделать. Я бы с удовольствием помог вам искать их, – ответил Фридрих. Потом он добавил: – А вы не знаете, куда могли увезти вашего мужа?

– Точно не знаю. Просто, по его словам, охранники говорили, что всех евреев с этого поезда убьют.

– Значит, в лагерь смерти.

Наоми вздрогнула.

– Лагерь смерти? Такие существуют?

– Да, боюсь, что существуют. Мне очень стыдно за мою страну. Они творят кошмарные вещи.

– Думаете, мой муж мертв?

– Мне очень жаль вам это говорить, но, скорее всего, да. Его либо уже убили, либо вот-вот убьют.

Она охнула:

– Хашем, как ты допускаешь такое?

– Простите? Я не понял. Что вы сейчас сказали? – переспросил Фридрих.

– Неважно, – ответила Наоми, боясь еще о чем-нибудь его спросить, особенно о своих детях.

– Слушайте, мы с вами оба пережили потерю. За себя могу сказать точно. Но вы сильней, чем вы думаете. Честное слово, – уверил ее Фридрих, громко пережевывая свой хлеб.

Хоть Наоми и изголодалась, есть ей было трудно. Хлеб застревал в горле. Она отложила остатки краюхи на землю. «Я не хочу больше жить. Пусть я умру, если моих девочек больше нет на свете».

Словно прочитав ее мысли. Фридрих сказал:

– Вполне вероятно, что ваши дочери живы, если они не сели в этот поезд. Это лучшее, что могло с ними произойти. Они могут быть где угодно, так что не теряйте надежду. С ними все может быть хорошо.

– А вы помогли бы мне их искать? – тоненьким голоском спросила Наоми.

– Помог бы. Наверное. Не знаю. Это рискованно. Но сейчас все рискованно, любой шаг. Нацисты охотятся за мной, потому что я предатель. Русские считают меня врагом. Видите, как мало у меня шансов? – Он горько усмехнулся. – Но, возможно, я вам помогу. В каком-то смысле мы оба приговорены. Может, вдвоем у нас что-нибудь и получится.

– Но откуда же нам начать?

– С того места, где вы расстались, конечно же.

– С Варшавского гетто?

– Думаю, да. А вы?

– Пожалуй, я тоже так думаю, – сказала Наоми, и в ней внезапно вспыхнула искорка надежды. – И как мы туда доберемся?

– На лимузине, конечно же, миледи! – Фридрих рассмеялся.

Она тоже засмеялась.

– Похоже, это был глупый вопрос.

– Ничего. Я понимаю. Нам придется проделать этот путь пешком. Но, думаю, лучше будет подождать, пока станет теплее. Сейчас слишком холодно для такой дороги. Думаю, нам следует на время укрыться здесь, в амбаре.

– Как надолго, вы думаете?

– Пока не знаю. Как только потеплеет, мы попробуем дойти до Варшавы.

– А это далеко отсюда?

– Неблизко.