11 января 1994 года

Когда патрульная машина, выехав на извилистую двухполосную дорогу, набрала скорость, шериф Годбаут включил фары. У Элайджи было пять минут форы; Джим опасался, что он может струсить и сбежать, поэтому не стал включать сирену. До хижины оставалось десять минут езды, и он очень надеялся увидеть припаркованный во дворе синий «камаро».

– Хотите, буду читать вслух? – спросил Джереми, держа на коленях дневник Эрин.

Джим кивнул.

Дорогой дневник,

сегодня три месяца, как мы вместе. Странное это дело – отмечать столь непродолжительный срок после того, как я почти десять лет жила в браке, но Элайджа настоял, чтобы мы отпраздновали, и как тут было отказаться? Мы идем на ужин в модное местечко на берегу. По крайней мере, это мне больше придется по душе, чем наша последняя вылазка – в лес на охоту. Вот правда, охота – СОВСЕМ не мое, но Элайджа захотел, чтобы я пошла, и я согласилась. Надо уважать интересы молодого человека, так ведь? Честно говоря, мне не по себе от того, что приходится сидеть в засаде и ждать, пока животное выйдет на опушку, чтобы его убить. А Элайдже только дай пострелять. Он убил олененка. Совсем юного. Сидя в кустах и глядя, как он целится, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы олень дернулся в сторону и Элайджа промахнулся, но этого не произошло. Он, не колеблясь, выстрелил ему прямо в шею. А потом улюлюкал и вопил от радости, что убил беззащитное существо. По правде сказать, я впервые встречаюсь с человеком, который любит охоту. Мэнни был из тех мужчин, что сами и паука не могут пристукнуть; разница между ним и Элайджей и правда ошеломляет. Когда мы подошли к мертвому оленю, лежащему на земле, я почувствовала прилив тошноты. Вдобавок к этому олень оказался таким тяжелым, что нам пришлось тащить его вдвоем. Можешь себе представить? Ох, на какие только подвиги не толкает нас любовь! Ну хоть сегодняшний вечер проведем как цивилизованные люди. Элайджа заверил, что если я не хочу, то могу не ходить с ним на охоту. Столь заманчивое предложение упускать нельзя!

Напишу позже.

Дорогой дневник,

все кончено. Поверить не могу, что пишу об этом. Что я это допустила. Я не лучше матери, которая прятала от меня распухшую щеку, чтобы скрыть, что с ней сделал отец. Элайджа толкнул меня. Толкнул со всей силы, так что я отлетела и ударилась о стол. Мне никогда не было так страшно. Что ж, похоже, нельзя судить о человеке, пока не узнаешь его поближе, и клянусь, я не предполагала, что Элайджа способен на жестокость. И вот пожалуйста. Я только спросила, правдивы ли слухи, которые ходят о нем и девушке из резервации, и он слетел с катушек. Мы тогда были у него дома, танцевали под пластинки его родителей. Наверное, не стоило затрагивать эту тему, но ведь я прекрасно знала, о ком идет речь. О Наките Миллс. Как забудешь имя человека, который обвинял тебя во врачебной халатности? Эта женщина ворвалась в мой кабинет, стала упрекать меня в смерти бабушки, угрожала судом, а ведь на деле я не только спасла ее бабушку, но и продлила ей жизнь. Так что новость о том, что они встречались, меня не слишком обрадовала, и я спросила его об этом напрямую. Сначала он отмахнулся и продолжил танцевать, но я не отступалась, а зря. Я просила его быть со мной откровенным, и вдруг он оттолкнул меня, я отлетела и ударилась затылком о край стола. Несильно – обошлось без сотрясения, – но достаточно больно, чтобы я испугалась не на шутку. Мне было так страшно, и Элайджа, видимо, понял это по моим глазам, потому что вся его злость вмиг схлынула: он кинулся ко мне, проверяя, не сильно ли я ушиблась, и все твердил: «Прости меня, ради бога, прости». Стараясь сохранять спокойствие, я сказала, что мне пора, и поспешила смыться, но, возвращаясь домой в слезах, я уже понимала, что все кончено. Я люблю его. Но больше не хочу его видеть. Не после того, что он сделал.

Дорогой дневник,

на Рождество я одна. Четыре слова, которыми не описать мою тоску. Я скучаю по Анне. Скучаю по Мэнни. В такие минуты, когда за окном снег, я сижу в постели, укутавшись в одеяла, на тумбочке стоит чашка чая, а в доме – гробовая тишина, я даже скучаю по Элайдже. Как же трудно. Рождественские украшения пылятся в сарае, я не стала покупать елку, натягивать гирлянды и все такое. Мне правда хотелось, чтобы это был обычный день, если можно – не самый горький в моей одинокой жизни. Не вышло. Рождество прокралось ко мне, когда я, щелкая пультом, искала новости, а наткнулась на «Эту замечательную жизнь»[8]. Не знаю. Говорят, время лечит любые раны, но сегодня они ноют сильнее, чем когда-либо.

Дорогой дневник,

да, это я. Милый дневник, я молчала несколько месяцев и совсем тебя забросила. Сегодня пишу для того, чтобы, если мне КОГДА-ЛИБО взбредет в голову дать Элайдже второй шанс, я смогла открыть эту страницу и напомнить себе: не делай этого. Я была полной дурой. Весной мы иногда созванивались, интересовались, как дела. Каждый звонок заканчивался тем, что Элайджа умолял дать ему еще один шанс, и я в конце концов согласилась. В субботу мы катались на лодке. День выдался славным, мне хотелось прокатиться, но я не отваживаюсь выходить в море одна, поэтому предложила Элайдже составить мне компанию. О чем я только думала? Я буквально оказалась с ним в плавучей ловушке в пятнадцать футов. Все это время он просил дать ему шанс, который он, по его мнению, так заслуживает. Спустя час этой волынки я сказала, что отвезу его обратно в гавань. Тогда он спросил, не появился ли у меня другой, а потом разразился тирадой, мол, все женщины в нашем городе помешаны на своих бывших. Мне было так стыдно: на пристани собралось много народу, а мы кричали друг на друга у всех на виду, а потом он со всей силы схватил меня за запястье. Причалив к берегу, я сказала ему выметаться и на прощание ясно дала понять, что между нами все кончено.

Я жалею, что все вышло вот так. По правде говоря, меня до сих пор трясет. К сожалению, мне надо еще забрать у него диссертацию – я дала ему почитать, когда мы встречались. Хотелось бы ее вернуть, но должна пройти пара месяцев, чтобы он поостыл. Я верю, что жизнь наладится, и не собираюсь тратить ее на него. Не знаю, встречу ли я еще свою любовь, но, быть может, смогу начать все сначала в другом месте, в каких-нибудь теплых краях, где по утрам буду кататься на велосипеде вдоль океана. Как насчет Средиземного моря? А что, возьму и куплю билет в один конец. Им же нужны врачи?

Джереми перелистнул страницу. Она была пуста.

– Все, последняя запись.

– Нам достаточно. Значит, она подумывала уехать. А перед этим нанести ему визит.

– Чтобы забрать диссертацию?

– Именно. Если он ее убил, диссертация у него. При себе у Эрин ее не нашли.

– Не самое веское доказательство.

– Согласен, – кивнул Джим, – но начинать с чего-то надо.

Он сжал губы в нитку, пытаясь представить, как Элайджа потерял контроль тем вечером, когда Эрин приехала забрать диссертацию. Делла рассказывала ему о ссоре в гавани, но теперь на руках у Джима был дневник, подтверждающий, какие события ей предшествовали. Доказательство, мягко говоря, красноречивое, но он обязан был дать Элайдже возможность объясниться. Тот невиновен, пока не доказано обратное, даже если у самого Джима не осталось сомнений в его причастности. Интересно, в суде принимают дневник в качестве вещественного доказательства? Джим не знал. Проверять как-то не доводилось. По правде сказать, он не думал, что в его практике случится судебное разбирательство по делу об убийстве, и понятия не имел, как оно устроено. Он знал одно: его дело – найти ответы, а где их еще искать, как не в доме подозреваемого?

– Пока вы его расспрашиваете, могу осторожно покопаться в его вещах, – предложил Джереми.

Джим кивнул.

– Почти приехали.

Машина круто повернула, и впереди, среди заснеженных деревьев, показалась хижина.

– Стойте! – закричал Джереми, и Джим ударил по тормозам. – Смотрите!

Помощник шерифа указывал на деревья слева от дороги. В луче солнца, прорвавшемся сквозь облака, мелькнул серебристый бок.

Джим переключил передачу и сдал назад. В этом месте в лес сворачивала поросшая травой, давно заброшенная лесовозная дорога. Машина съехала, увязая колесами в свежем снегу. В конце виднелись ржавые зеленые ворота, а перед ними – так, что с главной дороги и не заметишь, – был припаркован блестящий белый БМВ. Джим не стал подъезжать ближе. Все и так ясно.

– Это машина Эрин? – спросил Джереми.

– Да, – подтвердил шериф.

– Она припарковалась тут и пошла к дому? Зачем? – озадаченно спросил Джереми.

– Готов поспорить, машину откатили сюда после убийства.

– Значит, он забрал ключи.

– Вероятно. А даже если он не нашел их, разве бывший механик не сумеет завести машину?

Джим медленно сдал назад и выехал обратно на дорогу. У дома стоял сверкающий синий «камаро». На душе у Джима вновь заскребли кошки, он глубоко вздохнул и поравнялся с автомобилем Элайджи.

– Готов? – спросил он, паркуясь и вытаскивая ключ зажигания.

Джереми сунул «глок» в кобуру и мрачно кивнул.

Джим коснулся его предплечья.

– Все будет нормально. Просто слушай меня.

Джереми сглотнул.

– Ладно.

Джим первым поднялся на крыльцо, ступая там, где стряхнули снег подошвы Элайджи. В окне шевельнулась занавеска, и Джима пробрала дрожь: Элайджа видел, как они приехали.

Шериф уверенно постучал в дверь три раза.

– Элайджа! – крикнул он. Внутри раздались шаги и скрежет отодвигаемого засова. Стоящий позади него Джереми дышал прерывисто, и Джим, не поворачивая головы, знал, что тот держится за кобуру.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и в проеме мелькнуло лицо Элайджи; темная борода, настороженный прищур голубых глаз.

– Чем могу помочь, шериф? – тихо спросил он, переводя взгляд с Джима на Джереми, затем на «глок» на поясе и снова на Джима.

Джим просунул руку в проем и ухватился за деревянный косяк, чтобы не дать ему закрыть дверь.

– Нам нужно зайти и задать пару вопросов. Боюсь, сынок, у тебя большие неприятности.