30 марта 1992 года

– Не смотри, – велела Накита и, прикрыв ему глаза ладонями, повела его в студию. Элайджа вытянул руки, пальцы нащупали дверной косяк. Когда он вошел внутрь, она потянула его за собой.

– Почти на месте. Не подглядывай.

Они подошли к стене, и Элайджа едва сдерживался, чтобы не подсмотреть в щели между пальцами.

– Готов? – спросила Накита. Элайджа кивнул. Она опустила руки, он заморгал от яркого света.

И разинул рот. С гигантского полотна ему улыбался Читто. Портрет был совершенным: лицо крупным планом, каждая морщинка на месте, грубоватую кожу воссоздают текстура краски и пятна света. Коса небрежно перекинута через плечо, а глаза… Это были не плоские, бездушные глаза портрета – нет, в них плясала, искрилась, билась жизнь, таился источник неиссякаемой радости. Читто выглядел едва ли не более живым, чем при жизни. Фон был выдержан в излюбленном стиле Накиты: взрыв ярких красок, придававший изображению особенную глубину; Читто будто бы выходил из самого ослепительного заката своей земной жизни.

Элайджа ожидал чего угодно – но точно не этого. Он полагал, что Накита изобразит его самого – или же напишет автопортрет, который он сможет повесить у себя в хижине, – но ни за что бы не догадался, что она нарисует Читто.

– Как? – ахнул он. – Прямо как настоящий! Ты же говорила, вы виделись всего пару раз.

Накита просунула руку за портрет и извлекла снимок, прикрепленный к мольберту скотчем. Это была фотография из кабинета Читто – крупным планом, в руках мертвая рыбина; скорее всего, снимал отец Элайджи. Должно быть, она стащила, когда приходила к нему домой.

Элайджа взял снимок.

– Ты заделалась воришкой?

Накита улыбнулась.

– Цель оправдывает средства.

Он перевел взгляд на портрет.

– Я уже придумал для него подходящее место.

– Рада слышать. Вот только… – Накита встала между ним и портретом, – ты не получишь его бесплатно. Взамен придется кое-что для меня сделать.

Элайджа с наигранной серьезностью задрал подбородок, словно приготовившись торговаться.

– Назовите вашу цену, мисс.

Она сделала шаг вперед и легонько коснулась его предплечий.

– Тебе придется написать роман. Я хочу, чтобы ты снова начал писать.

Озорной огонек, плясавший в глазах Элайджи, потух.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Элайджа отвел глаза и покачал головой, глядя себе под ноги.

– Не уверен, что мне хватит сил еще на один, Накита.

– Хватит.

Элайджа уставился на нее в упор, гадая, не шутка ли это, но лицо ее выражало непоколебимую уверенность. Накита верила в него с такой силой, что он почувствовал, как где-то внутри, в темном кабинете его разума, мягко разгорается почти угасший огонек надежды.

– Не пиши с оглядкой на читателей, – серьезно сказала она. – Не пиши для других. Пиши о том, о чем хочешь. Излей на бумагу душу и посмотри, что получится. Пиши потому, что любишь писать, а не потому, что хочешь снискать славы и богатства. Не обязательно кому-то показывать, если ты не хочешь. Ну, кроме меня, конечно. – Она кивнула на портрет Читто. – Тебе придется его заслужить.

– Будешь удерживать его в заложниках, пока я не закончу? – шутливо спросил Элайджа.

Накита покачала головой.

– Бери, если хочешь. Просто дай мне слово, что ты напишешь книгу. Пообещай.

Элайджа разглядывал картину. Накита трудилась над ней долгие недели. Она знала, насколько дорог ему был Читто, и эта кропотливая работа родилась из любви к нему. Он перед ней в долгу. Но хватит ли ему сил написать еще одну книгу? Дело не в отсутствии желания: ему казалось, что работа над «Приливом» вычерпала его творческий колодец до дна, и он не знал, плещется ли на дне что-нибудь, кроме мутной жижи. Успел ли колодец наполниться за три с половиной года размеренной жизни вдали от Сан-Франциско? Элайджа не знал. Он ни разу в него не заглядывал. Быть может, пришло время посмотреть страху в глаза и опустить ведро – а вдруг удастся зачерпнуть?

– Что скажешь? – спросила она.

– Я попробую, – сказал Элайджа, нежно беря ее за руки.

Накита кивнула и сняла портрет с мольберта.

– Для меня это считается.

Она донесла портрет до «камаро», и вдвоем они ухитрились втиснуть его на заднее сиденье.

– Погоди, у меня есть еще кое-что! – крикнула она, побежав обратно в дом, и вскоре вышла, неся в руках нечто похожее на компактный белый телевизор. Ее отец шел следом с клавиатурой и большой белой коробкой.

Элайджа открыл багажник и вышел из машины.

– Это то, о чем я думаю?

– Новенький, буквально вчера сошел с конвейера в Сиэтле, – сказала она. – Уж поверь мне, на нем ты напишешь гораздо больше, чем на отцовской печатной машинке.

– Только если ты поедешь со мной и покажешь, как его включать.

– Разумеется.

Накита забралась на пассажирское сиденье, и Элайджа помахал преподобному Миллсу на прощание.

На обратном пути он то и дело оглядывался на портрет Читто.

– Ты потрясающая художница, знаешь об этом?

– Так было не всегда, – ответила она. – На то, чтобы отточить любой навык, уходит время: чем больше рисуешь, тем лучше получается.

Элайджа покачал головой.

– Я могу вечность просидеть за мольбертом и никогда не напишу ничего подобного.

– Что ж, а я никогда не напишу ничего похожего на «Прилив», – парировала Накита. – Главное, что ты уникален, Элайджа. А значит, никому на свете не под силу написать книгу, которая получится у тебя. Не забывай об этом.

Элайджа ощутил прилив надежды и гордости. Резервация осталась позади, и остаток пути они проехали в приятном молчании.

Элайджа затаскивал компьютер в дом по частям, а Накита тем временем вбила над дровяной печкой гвоздь и повесила портрет Читто. Через несколько минут компьютер стоял на кухонном столе, готовый к работе; Элайджа уселся на стул, и на мониторе вспыхнула белая страница с мигающей вертикальной черточкой в левом углу, которую вот-вот должны были подвинуть слова.

– Я тебя оставлю, – сказала Накита. – Попросила папу, чтобы он заехал за мной через десять минут.

– Постой. – Он встал и снова взял ее за руки. – Спасибо тебе.

Как всегда в такие минуты, когда они стояли близко друг к другу, Элайджа испытал желание ее поцеловать, но сдержался. Официально они встречались почти три месяца, однако между ними висели годы ее брака с Кайленом, и он относился к этому с пониманием. Тогда, на новогодней вечеринке, Элайджа наклонился к ней, чтобы поцеловать, но в ее глазах читалось «не сейчас», и он тут же отстранился. Ничего страшного. Ей требовалось время, и он был готов подождать. Он будет ждать, пока Накита не попросит поцеловать ее или сама не сделает первый шаг. Но сейчас, оказавшись с ней лицом к лицу, он впервые заметил во взгляде, скользнувшем по его губам, нечто новое, похожее на голод. Накита, однако, не подалась вперед, а попятилась.

– До встречи, – улыбнулась она, отпустив его руки.

– Я позвоню вечером, – пообещал он.

Оставшись один, Элайджа сел за стол и с опаской оглядел агрегат, смотревшийся на его простенькой кухне совершенно не к месту. Он, признаться, тосковал по отцовской оранжевой машинке, хотя «Е» на ней слегка западала, а лента то и дело застревала. Однако машинка ржавела на одной из свалок в Сан-Франциско, а на компьютере можно было начать писать прямо сейчас. Машинку он привез с собой в Сан-Франциско и написал на ней «Прилив». В тот день, когда ему позвонила Джини и зачитала тот отвратительный отзыв, он в ярости распахнул окно спальни на третьем этаже и швырнул ее на тротуар.

Примериваясь к клавиатуре, Элайджа постучал по ней пальцами, набрал несколько случайных букв. Механическое клацанье отличалось от легкой дроби печатной машинки, похожей на шуршание крошечных лапок, но он быстро приноровился. Работая над «Приливом», Элайджа однажды понял, что печатает, не глядя на клавиши. Он – сам того не сознавая – научился печатать вслепую; и сейчас, сидя за кухонным столом, уставился в окно и принялся писать про то, что видел. Вышла забавная история о трех воронах, которые не поделили прошлогодний кукурузный початок. Дописав страницу, Элайджа вдруг понял, что, печатая на компьютере, может просто стереть написанное и начать заново. Возможность начать с нуля, не расходуя бумагу, и править текст на ходу в корне меняла дело. Но каким же образом ему наскрести на целый роман? Какую историю рассказать?

Элайджа встал из-за стола и вышел на заднее крыльцо. Лес благоухал ранней весной, цветы плодовых деревьев звонкими нотами разливались в мелодии ветерка, кружившего вокруг хижины. Элайджа закрыл глаза и вдохнул песнь наступающего апреля. В горшочках на подоконниках прорастали крошечные ростки; скоро у него снова будет огород, и на столе появятся свежесобранные овощи.

Все вокруг было циклично – как и в самой жизни. Периоды изобилия сменялись периодами нужды, периоды света – периодами тьмы, периоды горя – периодами надежды. За последние годы Элайджа понял, что какой бы беспросветной ни казалась подчас жизнь, в какой-то момент все наладится; а счастье непременно сменится горестями. Так заведено. Что толку грустить понапрасну, если и из отчаяния можно извлечь пользу? Как зимой необходимо рыхлить землю и обрезать засохшие ветви, так и в безнадежности можно вернуться к заледеневшей оболочке души, чтобы тоска, словно лезвие мотыги, расколола и размягчила упрямую почву.

Элайджа распахнул глаза. Точно. Вот о чем он расскажет. Он напишет любовное послание земле, к которой вернулся, земле, где провел юность и где переродился. Не триллер, не остросюжетный детектив. Его книга не разойдется миллионным тиражом, по ней не снимут приключенческий блокбастер. Все это неважно. Как сказала Накита, если он не захочет, то может никому не показывать. А хотел он – давая полную свободу воображению – рассказать историю о том, как последние годы избавили его от всего наносного, вернули к корням и позволили расцвести пышнее, чем он мог себе представить. Это будет автобиография. Ода красоте этого уголка – уголка, в котором он вырос, из которого мечтал вырваться, ошибочно полагая, что самое дорогое обретет за его пределами. Ода Накитиной мудрости, которая много лет назад указала Элайдже на сухое бревно на берегу озера, пообещав, что оно расскажет ему гораздо больше историй, чем большие города.

Элайджа вернулся в кухню и распахнул все окна, впуская свежий весенний воздух. Повернул компьютер так, чтобы видеть портрет Читто, и сел писать.

Одна страница текста, другая, третья – вот так хаотично начала складываться первая глава о потерянном человеке, который, сгорая от стыда и досады, возвращается туда, откуда когда-то бежал. О человеке, который наконец-то вернулся домой.