2 июня 1992 года

Элайджа проснулся с первыми лучами солнца и вместо того, чтобы убаюкать возбужденные мысли, откинул одеяло и поспешил на кухню. Каждое утро перед тем, как начать писать, он делал одну-единственную вещь – заваривал себе кофе. Остальное подождет.

В течение всех лет, что он провел в Сан-Франциско, работая над «Приливом», Элайджа привык писать во второй половине дня. По утрам занимался делами или смотрел телевизор, искренне считая, что мозгам нужно разогреться. Однако на этот раз Элайджа заметил, что легче всего ему пишется ранним утром: за ночь он успевал обдумать сюжет, персонажей и в уме отполировать текст. Отчасти Элайджа следовал режиму из необходимости: чтобы успевать работать в газете и ухаживать за курами и огородом, приходилось тратить драгоценные светлые часы на домашние хлопоты и утомительную работу в саду. Дни проходили в бытовых заботах, зато с наступлением темноты он полностью посвящал себя писательству.

Половина рукописи была готова, и теперь по утрам он писал запоем; пальцы едва успевали стучать по клавиатуре, а в голове уже возникала новая сцена, поворот, перипетия.

Из-за деревьев выглянуло солнце, и хижину залил свет. Гудини, требуя завтрака, прокричал в десятый раз, и Элайджа неохотно вылез из-за стола и приступил к утренним делам. Забросил в курятник кукурузные зерна и напомнил себе, что хорошо бы провести в нем генеральную уборку. С Гудини теперь жили двенадцать несушек, и в курятнике начинало попахивать.

Элайджа как раз заканчивал поливать грядки, когда во двор вошла Накита.

– Не слышал, как ты приехала, – сказал Элайджа, опуская шланг.

– Я прибежала.

– Теперь вижу. – Элайджа окинул ее взглядом. Погода была теплая, Накита успела вспотеть, и ее ключицы и плечи переливались на солнце. Одета она была в розовые шорты и черный топ, под которым виднелась узкая полоска живота.

– Ты свежа, как пасхальное утро, – сказал он, притянув ее к себе.

– Давай прогуляемся. – Накита взяла его за руку, увлекая в сторону леса.

Когда они оказались в прохладной тени, она спросила, как продвигается работа над книгой.

– Прекрасно. Сам не понимаю, почему столько времени тянул с тем, чтобы начать, – сказал Элайджа. – Ощущение, как будто история сидела у меня в голове все это время и рвалась наружу, но не заставь ты меня, я бы вряд ли ее написал. Самым трудным оказалось начать.

– Что ж, не стоит благодарности, – рассмеялась Накита. – Поверь, я знаю, каково это. Бывает, я часами гляжу на холст, не зная, что изобразить, но стоит провести по нему кистью, и оторваться невозможно.

Не сговариваясь, они дошли до развилки, повернули направо и побрели сквозь крапиву. В начале марта Элайджа прошел по тропе с мачете, срубив жгучие заросли, но те росли с неистовой скоростью и снова были высотой по пояс.

– Столько писателей боятся чистого листа, – продолжал Элайджа, переступая высокие растения. – Боятся, что если первое предложение будет недостаточно цепляющим, то они не найдут правильную интонацию. Один из самых дельных советов, что я слышал от преподавателя по литературному мастерству, – начинай со второго предложения. Так ты преодолеешь писательский ступор.

За деревьями мелькнуло озеро, и они вышли к нему, держась за руки.

– Не хочешь искупаться? – повернувшись к ней, спросил Элайджа.

Накита помотала головой. Ее дыхание стало прерывистым, взгляд беспокойно скользил по его лицу – на нее это было не похоже.

– Ты в порядке? – с тревогой спросил он.

– Я нервничаю, – прошептала она.

– Почему?

Накита обхватила его лицо. Шагнула вперед, сделала глубокий вдох и поцеловала его. От изумления Элайджа не сразу зажмурился – в отличие от нее, – но через мгновение в порыве чувства запустил пальцы ей в волосы, притянул к себе и ответил на поцелуй.

Тем летом Элайджа целовал ее сотни раз, но этот поцелуй оказался самым сладким, самым упоительным в его жизни, и Элайджа окунулся в него с головокружительной радостью. Губы ее были теплыми, мягкими. Сердце отчаянно забилось о ребра, и, когда Накита наконец отстранилась, Элайджа чувствовал себя опьяненным. Голова кружилась, и он медленно открыл глаза.

– Я хочу жениться на тебе, Накита, – ошалело проговорил Элайджа. Слова сами слетели с губ, прежде чем он успел опомниться и осознать их смысл. Однако они были правдивы. Самые правдивые слова, что он произносил за всю жизнь.

Дурман рассеялся, стоило Элайдже заметить, как лицо ее исказилось от ужаса.

Накита отпрянула, прижимая пальцы к губам, точно желая стереть поцелуй.

Элайджа попытался ее обнять, но она увернулась.

– Что происходит? Что я такого сказал? Разве тебе не хочется снова выйти замуж? Пусть не сейчас, но когда-нибудь?

Накита опустила глаза, глядя куда-то под ноги. Неуловимо, едва заметно она мотнула головой.

– Накита? – Его голос предательски задрожал.

Накита взглянула на него печальными глазами. Элайджа шагнул вперед, схватил ее за плечи.

– Я хочу, чтобы каждый день был таким, как этот. Хочу, чтобы ты осталась со мной. Хочу прожить с тобой всю жизнь. Ходить по этой самой тропе с нашими детьми и вместе купаться в озере. Знать, что у нас есть будущее, что я буду жить с тобой в хижине долго и счастливо. – Элайджа говорил чуть ли не с отчаянием, но постарался взять себя в руки. – Разве ты этого не хочешь?

Накита не ответила, и Элайджа отпустил ее.

– Тогда что мы тут забыли, Накита?

От того, какой апатией подернулись ее черты, у него разрывалось сердце.

– Я не знаю… – прошептала она.

– Это все из-за Кайлена? – с горечью спросил Элайджа. Его имя он произнес впервые, и это было все равно что схватить пучок крапивы и отхлестать ее по лицу. В глазах Накиты закипел гнев.

– Да как ты смеешь. Ты, который ни с кем и года не провстречался, возомнил, что знаешь, каково это – потерять супруга? – Такого яда в ее голосе он никогда не слышал. – Ты понятия не имеешь, каково это, когда земля в одночасье уходит из-под ног. Ты представить не можешь глубину моего горя.

– Вообще-то могу, – возразил Элайджа. – Мне ли не знать, каково это – начинать с нуля после того, как верил в свое призвание, а оно накрылось медным тазом?

– Медным тазом? Элайджа, мой муж в тридцать пять лет был убит выстрелом в голову. Как тебе хватает наглости сравнивать его гибель с твоей неудавшейся карьерой?

Она была права, но от этих слов в нем взметнулась жгучая обида. Про себя Элайджа постоянно называл свою карьеру неудачной, но, услышав это из чужих уст, услышав, как об этом говорит она, в одночасье провалился в то самое отчаяние, которое душило его, когда он вырывал из книги страницы и бросал в печь. Он попятился.

– Ладно другие, – покачал головой Элайджа, – но даже ты не веришь, что я стану писателем. Зачем тогда было покупать мне компьютер? Зачем требовать, чтобы я снова начал писать? Просто так? Из жалости?

– Не своди все к писательству, – сказала Накита. – Мы не об этом.

Затолкав свое эго поглубже, Элайджа вернулся к тому, с чего началась ссора.

– Накита, я тоже забочусь о наших отношениях. Мы должны знать, что хотим одного и того же, и сейчас я впервые понимаю, что это не так.

Накита отвернулась к озеру. Элайджа видел, что она думает.

– Мне… мне нужно время.

– Нет, не нужно, – нетерпеливо воскликнул он, хватая ее за руку. – Прости, прозвучит жестоко, но ты должна это услышать. Кайлена больше нет. Он мертв. Его не вернуть. Сама посуди: разве ему не хотелось бы, чтобы ты снова вышла замуж? Чтобы стала матерью и перестала носить траур? Чтобы у тебя появились дети и внуки? Ты правда думаешь, что он хотел бы, чтобы ты остаток жизни оплакивала его в одиночестве?

Ее ладонь была холодной, безвольной, и Элайджа сжал ее сильнее.

– Ты правда так думаешь? – умоляюще произнес он.

Осторожно, но решительно Накита высвободила руку.

– Я храню ему верность и ничего не могу с собой поделать. Моя преданность не убывает со временем.

К горлу подкатила паника, Элайджа чувствовал, что Накита утекает сквозь пальцы, как песок.

– Хочешь сказать, что ты вроде тех собак, которые ложатся на могилу хозяина и морят себя голодом, пока сами не сдохнут? Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди, а ты собираешься истратить ее на траур, вздыхая, что не можешь быть с ним, – и все вместо того, чтобы связать свою жизнь со мной, с тем, кто рядом и кто готов пообещать тебе прекрасное будущее?

– Ты ничего не можешь мне обещать, Элайджа, – бесцветным голосом проговорила Накита. – Однажды ты уже давал мне слово и не сдержал его, помнишь? А даже если на тебя можно было бы положиться, разве ты можешь пообещать, что с тобой не произойдет то же самое? Что «камаро» не занесет на мокром асфальте, и мне не придется проходить это по второму кругу, встречать на пороге шерифа, который скажет, что ты не приедешь домой?

– Накита, ты сама себя слышишь? – Он повысил голос, желая ее вразумить. – Послушай! Все люди смертны. Принимая решения, мы подвергаем себя опасности, но это не значит, что рисковать не стоит.

– Прости, Элайджа, – сказала Накита, отступая в тень деревьев. – Я не могу.

Она повернулась и побежала, тут же растворившись в темноте леса; Элайджа крикнул: «Накита!» – но не бросился вслед. Он бы сумел ее догнать, но заставить передумать не смог бы.