25 января 1992 года

Элайджа крутанулся на стуле у письменного стола.

У него появились свои стул и свой стол. Вдобавок к новогоднему обещанию помириться с Накитой он, в память о Читто, пообещал себе вернуться к писательству. Обещание, пожалуй, получилось не слишком грандиозным: не прошло и трех недель, как он его выполнил. Элайджа решил зарабатывать на жизнь писательством – и вуаля, этим он и занимается. Ладно, к мечте стать известным на весь мир писателем это, конечно, имеет мало отношения, но для начала неплохо. Возможность писать статьи для местной газеты казалась ему драгоценным шансом, свалившимся с небес.

Первое воскресенье нового года он провел с Накитой в церкви, где служил ее отец. Их второе свидание. Сперва, проходя мимо скамей, Элайджа отчетливо ощущал на себе взгляды темных глаз. Все, кроме него, были скваломами. Но, когда проповедь подошла к концу и на вконец расстроенном органе заиграли «Дух Святой, Дух благодати», он обнаружил, что собравшиеся приветливо кивают и подходят пожать ему руку. Накита представила его своим знакомым, а когда сказала, что он писатель, один сквалом – на вид ровесник Читто – посмотрел на него с особенным интересом. Он работал в «Вестнике Пойнт-Орчардс», недавно вышел на пенсию и сообщил, что газета находится в поисках репортера. Вот так после короткого собеседования Элайджа стал зарабатывать написанием заметок.

На столе зазвонил телефон, и Элайджа схватил трубку.

– Ты как часы, – сказал он, глядя на циферблат, показывающий два часа дня.

– Я очень пунктуальна, – ответила Накита.

– Как прошел день? – Услышав ее голос, Элайджа не смог не расплыться в глупой улыбке.

– Прекрасно, только закончила. По уши измазана краской. Для художника это значит, что день прошел плодотворно.

– Могу заехать за тобой после работы.

– Нет уж, я на это не куплюсь. Увидимся в ресторане.

– Когда я уже могу посмотреть? – спросил он.

– Когда я закончу.

Элайдже не терпелось увидеть картину, над которой она работала. Когда Накита впервые привела его в студию, он обомлел. Мастерская приютилась на краю леса рядом с домом, который построил Кайлен. Он же обустроил и студию, октагон с панорамным остеклением, в котором Накита могла передвигать мольберт куда ей вздумается, чтобы открывался вид то на горы, то на величественный лес. Элайджа не ошибся: это место идеально подходило для занятий живописью, но всякий раз, оглядывая мастерскую, он ощущал робость. Человек, которого он никогда не знал, установил высокую планку.

Внутри стояли холсты всех форм и размеров. Вскоре они отправятся на рынки в Сиэтл и будут проданы. Стиль Накиты был уникален: четкие изломанные линии повторяли очертания пейзажа за окном, но вот цвета… Особенно Элайдже приглянулся горизонтальный рисунок с горным хребтом, выполненный в ярких синих и розовых тонах. Он лучился энергией, он будоражил; создавалось впечатление, будто смотришь на горы сквозь призму психоделического трипа. Но Накита писала не только пейзажи. Ей великолепно удавались портреты. Центральную часть стены мастерской занимал портрет бабушки: лицо крупным планом, изрезанное глубокими морщинами. Это был первый портрет – Накита написала его сразу после ее смерти. Сейчас она работала над портретом для Элайджи и наотрез отказывалась раскрывать детали, правда, пообещала, что он будет доволен.

– Может, дашь подсказку? – уговаривал ее он.

– И не надейся.

Дверь кабинета хлопнула, и Элайджа поднял глаза. Его коллега по имени Пол быстрым шагом подошел к рабочему месту, взял со стола камеру и, помахав на прощание, собрался уходить.

– Подожди минутку, – сказал Элайджа, прикрывая ладонью трубку, и окликнул Пола: – Ты куда?

– На Ристо-роуд авария. Серьезная. Еду снимать. Если успеешь поговорить с шерифом и до вечера собрать материал, завтра опубликуем.

– Будет сделано. – Он приложил трубку к уху. – Можно я тебе перезвоню?

– Да, не волнуйся. Я еще пару часов поработаю, пока освещение подходящее. Но планы в силе – увидимся в шесть.

– Договорились. – Элайджа положил трубку и позвонил в полицейское отделение. Секретарь сообщил, что шериф еще не вернулся с места происшествия, и соединил Элайджу по телефону.

– Шериф Годбаут, здравствуйте. Это Элайджа из «Вестника». Пол рассказал об аварии на Ристо-роуд, и мы собираем материал для завтрашнего выпуска. Есть минутка?

На другом конце провода послышался глубокий вздох; шериф еще не заговорил, а Элайджа уже догадался, что авария со смертельным исходом.

– Вы все равно узнаете… Доктор Лэндри. Не вписалась в поворот и перевернулась.

К горлу подступила желчь. Ему и в голову не приходило, что в аварию мог попасть кто-то из знакомых. Элайджа не хотел, но обязан был спросить. Такова была его работа.

– Она… она цела?

– Тряхануло ее серьезно; похоже, сотрясение да пара сломанных ребер, но ничего, поправится. С ней сейчас врачи. – Слышно было, как шериф судорожно вздохнул. – А вот дочурке помочь уже было нечем. К тому времени, как я приехал, она умерла.

Кровь отлила от лица, Элайджа с такой силой впивался в трубку, что пальцы ныли. Невозможно представить, в каком аду находилась сейчас Эрин, в аду, из которого ей не выбраться до конца жизни.

– Ты еще здесь? – спросил шериф, и Элайджа осознал, что молчал почти с минуту.

– Ужасно, – выдавил он.

– Ужас, да.

– Спасибо, что уделили время.

Элайджа машинально положил трубку. Их с Эрин нельзя было назвать близкими друзьями, но он знал ее достаточно хорошо, чтобы, столкнувшись на улице, остановиться и поболтать, чтобы понимать, до чего она обожает свою малышку. Та часто сидела у матери на коленях – прелестная девочка, вся в мать, голубые глаза, белокурые локоны и очаровательнейшая улыбка.

Стараясь отогнать мысли об аварии, Элайджа взялся за другие дела – надо было составить календарь мероприятий на весну и написать обзор новогодней акции по продаже выпечки в ротари-клубе[7], – но через два часа Пол шлепнул на стол только что проявленные фотографии, и ему пришлось вернуться к заметке.

Зрелище было страшное. Глядя на снимки, Элайджа невольно представлял жуткий скрежет металла по бетону, оглушительной силы удар о дорожное ограждение, в которое влетел «мерседес», и наступившую после этого невыносимую тишину, в которой Эрин, должно быть, выкрикивала имя дочери, ничего не слыша в ответ.

Он писал кратко и без эмоций. Сухие факты. В конце концов, ему за это платили. Чувства не имели никакого значения; он был бесстрастным рассказчиком. Никто не захочет читать о том, как при взгляде на фотографии к горлу у него подкатила тошнота. Люди хотят открыть газету, тыкнуть в заметку за семейным завтраком, охнуть – «Вот кошмар!» – перевернуть страницу и забыть. С тяжелым чувством Элайджа запихнул фотографии поглубже в ящик стола и положил готовую статью на стол редактору.

Оставались еще дела (надо было написать пару других текстов перед тем, как выпуск отправится в печать), но Элайджа отложил все на завтра. Лучше уж выспаться и второпях накатать статьи на свежую голову, чем вымучивать из себя строчки в затуманенном состоянии. Разве мог он, дописав заметку о гибели малышки, мать которой он знал, перевернуть страницу и набросать веселенькое объявленьице о том, что в городе пройдет концерт свинг-группы из Сиэтла? На страницах газеты жизнь и смерть стремительно сменяли друг друга, так уж было заведено. Ему надо научиться, уходя домой, запихивать все истории с фотографиями в ящичек подсознания и не заглядывать в него до утра. Что ж, хотя бы на этот вечер у него имеются планы – да еще какие.

Накита ждала его в прибрежном ресторанчике в часе езды к северу от Пойнт-Орчардс. Это она предложила. Ресторан был прелестный: с деревянного навеса, густо увитого плющом, свисали белые гирлянды лампочек, из открытой двери доносилась негромкая музыка. Элайджа вошел внутрь. Накита сидела к нему спиной за маленьким столиком у окна с видом на пылающую закатными красками гавань. Застыв в проходе, он завороженно глядел, как она смотрит на море, подперев рукой подбородок. Черное платье с лямкой на шее, открывающее плечи, волосы уложены в ракушку, на губах играет легкая улыбка. Ему не верилось, что она вот так сидит за столиком… и ждет его. Да он чертов везунчик.

Элайджа уселся напротив, и, глядя на него, Накита расплылась в улыбке.

– Привет, чужак. Как дела? – спросила она.

Чужак. Так они теперь ласково называли друг друга – ведь, по правде говоря, они и были друг для друга чужими. За годы разлуки столько всего произошло, что ему приходилось узнавать ее заново. В старшей школе у них точно было что-то общее – взять хотя бы любовь к бегу. Оба вращались в одной компании и глядели в будущее со свойственным юности оптимизмом. К тридцати пяти годам оба узнали любовь и пережили утрату. Они обзавелись новыми интересами – Накита увлеклась живописью, Элайджа без устали занимался хозяйством на родном кусочке земли – и теперь проводили время за разговорами, пытаясь связать оборванные ниточки. Тем летом роман их во многом строился на физическом влечении, но, снова начав встречаться, они еще ни разу не поцеловались. Элайджа уважал желание Накиты сохранять дистанцию, пока в отношения не вернется былое доверие. Он не настаивал.

– День был трудным, – ответил он, – но мне уже лучше. У тебя как?

– Что случилось?

Элайджа улыбнулся, заметив ее проницательность. Ничего от нее не скроешь.

– Пришлось писать новостную заметку об аварии, в которую попала моя знакомая. Мы не были близкими друзьями, но я ее знал, поэтому на душе хреново. Ребенок погиб.

– Мне очень жаль. – Накита положила ладонь ему на предплечье. – Что за знакомая?

– Эрин Лэндри, работает врачом в Пойнт-Орчардс. Ты ее знаешь?

Пальцы сжались крепче.

– Я прекрасно знаю, кто она такая.

Слова прозвучали холодно и резко. Элайджа недоуменно уставился на нее.

К столику подошел официант, принес воды и предложил им меню. Накита сделала большой глоток, просмотрела его и заметила, что без ума от здешних равиоли с лобстером. Когда официант отошел, Элайджа отложил меню в сторону.

– Вы с Эрин пересекались?

– Дважды.

Элайджа выжидал.

– Послушай, мне не хочется говорить дурно о твоей приятельнице – тем более при таких обстоятельствах, – сказала Накита. – Потеря ребенка – невообразимое горе, писать про это нелегко. Что тут еще сказать.

– Накита, в чем дело? – тихо спросил Элайджа.

Накита сдалась и отложила меню.

– Шесть лет назад у бабушки случился удар. Микроинсульт. Я отвезла ее к Эрин. У нас в резервации есть искусные целители, но я хотела, чтобы ее обследовали и сказали, насколько все серьезно. Нарушения, к счастью, оказались минимальными, но Эрин, как это обычно делают врачи, стала настаивать на куче лекарств. Она прописала бабушке четыре препарата. Я пыталась выяснить, какие именно лекарства ей назначили, но Эрин заверила меня, что они безопасны, даже те, от которых, как известно, бывают кошмары, а порой галлюцинации и лунатизм. Однажды ночью бабушка ходила во сне. – Накита умолкла, видно было, что ей нелегко об этом вспоминать. – Она упала и ударилась головой, а поскольку Эрин назначила препарат, разжижающий кровь, у нее началось кровотечение. Я нашла ее утром. Не подсади ее Эрин на эти лекарства, она могла бы быть жива.

Накита с раздражением смахнула слезинку, блеснувшую в уголке глаза.

– Я жутко на нее разозлилась и поехала в город, чтобы все высказать. Я угрожала. Хотела подать в суд за врачебную халатность, но поняла, что бабушку мне не вернуть, а суд обойдется в уйму денег и времени, поэтому решила оставить все как есть. Но вряд ли я когда-нибудь смогу ее простить.

Элайджа взял ее за руку.

– Мне очень жаль. Правда. Эрин наверняка хотела как лучше. Мне она казалась хорошим человеком.

Накита снова взялась за меню, а когда посмотрела на Элайджу, ее губы улыбались, но глаза – нет.

– Давай сменим тему, – сказала она. – Что мы все о прошлом? Давай поговорим о нас.