8 августа 1991 года

Элайджа подскочил в постели, освещенный лунным светом, льющимся через окно. Глянул на электронные часы, растерянно заморгал – три тридцать восемь. Телефон на кухне разрывался, и тут до него дошло: вот от чего он проснулся. Откинув одеяло, Элайджа вышел в темный коридор, в крови билась паника. Никто не звонит в половину четвертого утра, чтобы пожелать хорошего дня.

– Алло?

– Элайджа?

– Да, я.

– Это Эрин Лэндри. Боюсь, тебе надо приехать в больницу как можно скорее, Читто совсем плох – и хочет тебя увидеть.

– Что стряслось? Несчастный случай?

– Все дело в легких. Пару часов назад он поступил с серьезным кровохарканьем. Тут я мало чем могу помочь.

Ноги у Элайджи подкашивались, он привалился к кухонной стойке.

– Хочешь сказать, он умирает?

Эрин отвечала с профессиональным спокойствием.

– Да. Поторопись.

Бросив трубку, Элайджа кинулся в спальню и быстро натянул заготовленную на утро одежду. Не прошло и трех минут, а он, вцепившись в руль, мчался в город так быстро, как только осмеливался. Небольшая клиника находилась в двадцати минутах езды. Закладывая на поворотах крутые виражи, а на прямых участках вдавливая педаль газа, Элайджа пытался переварить происходящее. В голове не укладывалось: как это – Читто умирает? Последний раз они виделись пару дней назад, когда тот, в очередной раз сильно простудившись, вышел на работу, и Элайджа уговорил его взять отгул, чтобы отдохнуть и подлечиться. Но это же просто простуда. Очередная простуда.

Элайджа вдарил по тормозам, едва не пропустив поворот к клинике, и круто вывернул руль влево. Припарковался, глянул на часы. Четыре ноль три. Он вбежал в стеклянные двери и вдруг замер на месте, увидев в холле Эрин. Лицо у нее было бесстрастное, руки сложены на груди.

– Нет, – сказал он, мотая головой, когда она подошла ближе.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Нет! – Он оттолкнул ее и побежал по коридору. Из открытой двери лился белый свет флуоресцентных ламп, он устремился внутрь. На кровати недвижно лежал Читто с посеревшим лицом, глаза закрыты, длинная коса разметалась по подушке.

Элайджа рухнул на стул у кровати и прижался к его груди. Дрогнул от всхлипа – и у него вырвался звук, какой он не издавал с тех пор, как умерла мать. На плечо ему опустилась тонкая рука, и Элайджа замер.

– Но как? – сказал он. – Что произошло?

– У него был рак легких, Элайджа.

Элайджа уставился на нее.

– Что?

Эрин подвинула табурет и, присев, заглянула ему в глаза.

– Диагноз поставили прошлой осенью. Сожалею, что он не сказал. Я говорила, что тебе следует знать, но он меня не послушал. Но попросил тебе кое-что передать.

Эрин взяла с прикроватной тумбочки письмо и вручила его Элайдже. Не распечатывая конверт, он положил его на колени.

– Мне очень жаль, – повторила Эрин, встала и направилась к выходу.

Элайджа сидел рядом с Читто до тех пор, пока на горизонте не выглянуло солнце и за телом не приехали двое мужчин из резервации. Он проводил их до парковки, оцепенело глядя за тем, как его друга погружают в старый катафалк и увозят прочь. Потом достал из кармана конверт и вытащил письмо. Мастерская отныне принадлежала Элайдже: Читто переоформил документы на его имя, но вместо того, чтобы передать ему дела, настоятельно советовал продать гараж, а на вырученные деньги снова заняться писательством. В конце письма Читто просил прощения за то, что не сказал, что умирает.

Насчет трубки вы с доктором, похоже, оказались правы. Но так уж вышло, и я не жалею, что не сказал тебе. Ты стал мне как сын, Элайджа. Сын, которого у меня никогда не было. Не хотелось смотреть, как ты весь год меня оплакиваешь, пока я еще не сошел в могилу. Прости, если думаешь, что мне не стоило это скрывать.

Вот и все – никаких прощальных сантиментов. Только нацарапанное снизу имя. Сложив письмо, Элайджа запихнул его в конверт. Возвращаясь домой, он не плакал; только сердце щемило при мысли, что где-то коченеет его единственный на свете друг, дожидаясь, пока ему выкопают могилу.

* * *

Все утро Элайджа обзванивал клиентов, чтобы отменить запись и сообщить им печальную весть. В час он позвонил «Пьюджет-Риэлти», выставил гараж на продажу и вторую половину дня провел в лесу. Тропа была расчищена, но Элайджа все равно бесцельно размахивал мачете, нанося удары по молодым побегам и кустарникам, просто чтобы ощутить, как разрубает ветви. Наступила ночь, но ему не спалось. Он сидел на ступеньках с тыльной стороны дома, чувствуя, как воздух становится зябким и в темноте собирается мошкара. Элайджа не отмахивался от комаров, жужжащих над самым ухом, позволяя им жалить руки и лицо. Когда за предвещающими дождь утренними тучами забрезжил сероватый рассвет, он сел в машину и поехал в резервацию. У границы пришлось резко затормозить: шел мелкий дождик, и грунтовая дорога успела превратиться в кашу. В зеркале заднего вида были видны летящие из-под колес дуги коричневых брызг.

Элайджа знал только одно кладбище на территории резервации – оно располагалось в глубине леса за церковью, в которой служил отец Накиты. Дорожный знак «Кладбище Священной горы» указывал на заросшую дорожку, огибающую церковь слева и ведущую прямо в лес. Элайджа медленно продвигался по ухабистой дороге, которая была не сильно шире тропинки. Днище царапали колдобины, высокие ели подступали близко, цепляясь за машину влажными лапами. Наконец он выехал на просторный пятачок.

Кладбище было Г-образной формы, задняя его часть скрывалась за деревьями. Элайджа оставил машину у ворот, вылез и оглядел газон в поисках свежей могилы. Прошел первую секцию, повернул направо. Вот он – холмик черной земли в дальнем конце кладбища, поднимающийся из травы у самого края леса. Камень еще не поставили. Быть может, Читто заезжал сюда в прошлом году и выбрал себе это укромное место, подальше от глаз – словно мечтая, чтобы его забыли.

Стоя у могилы, Элайджа прокашлялся. Хотелось что-то сказать, но он не находил слов. Не столько Читто, сколько он сам нуждался в том, чтобы хоть парой фраз почтить память друга. Читто рассказывал, что скваломы не устраивают торжественные похороны, на которых оплакивают умерших. Вместо этого они бросают в костер их вещи и инструменты, которыми была выкопана могила. Элайджа открыл рот, но из груди вырвался лишь сдавленный звук, и он сдался, решив ограничиться долгим молчанием – пока легкая изморось не сменилась ливнем, насквозь промочившим волосы и одежду.

Элайджа услышал, как к кладбищу подъехала машина, но не мог разглядеть ее за пышной листвой. Мотор затих, открылась и хлопнула дверца. Кто-то из резервации приехал оплакать Читто? Прошло несколько минут, но из-за угла никто не выходил. Наверное, приехали навестить другую могилу в одной из первых секций; сквозь оцепенение кольнула жалость. Неужели только он один оплакивает Читто? Родственников у него не осталось. Жена умерла много лет назад, детей у них не было. Большинство друзей жили в Пойнт-Орчардс, но кто из тех, кого он называл друзьями, был больше, чем просто приятелем, с которым можно переброситься словечком-другим? Рассказать случайную шутку. Попросить прикурить.

Где-то за фотографиями на каминных полках, а может, в сундуках на чердаке пылятся деревянные флейты, которые Читто вырезал со всей любовью. Глядя на насыпь, Элайджа вдруг понял, что он один по-настоящему знал этого человека. Он один по-настоящему его любил. Первая слезинка растворилась в каплях дождя, струящихся по лицу. Ему нечего было сказать. Читто не был погребен под слоем земли. Хотелось думать, что его друг попал в мир лучше, чем тот, в котором смиренно жил. Элайджа развернулся и зашагал обратно. Повернул за угол, поднял глаза и увидел припаркованный рядом с «камаро» серебристый седан.

Элайджа огляделся по сторонам. На другой стороне, где два дерева смыкались в стрельчатую арку над невзрачным надгробием, он увидел Накиту, не сводившую с него глаз.

Она не двинулась ему навстречу: стояла недвижно, словно статуя, пока он шел к ней, обходя могилы. Сто футов. Пятьдесят. Двадцать. Это было похоже на последний километр кросса, когда тело горит, сердце бьется как сумасшедшее, а финишная линия, к которой мчишься из последних сил, уплывает куда-то вдаль.

– Это правда ты? – спросила Накита, когда он остановился перед ней.

Элайджа кивнул, упиваясь ее взглядом, тем, как она смотрит на него, пытаясь распознать в нем восемнадцатилетнего мальчишку, которого когда-то знала. До чего же она хороша… Семнадцать лет, прошедшие с их последней встречи, придали ей утонченности, сняли налет безыскусности, оставив нечто величественное: так клен, растущий перед домом, радует глаз весной, распускаясь зелеными почками, но осенью, окрасившись в рдяные краски, поражает красотой.

– Где еще нам встретиться, – тихо проговорила она, оглядываясь. – Как не там, где хоронят людей.

Элайджа глянул на соседнюю могилу.

– Соболезную твоей потере.

Накита слабо улыбнулась.

– Прошло три года. Порой я думаю, что гораздо больше, но всякий раз, когда я прихожу сюда, кажется, будто это случилось вчера.

Дождь усилился, но кроны деревьев служили им надежным укрытием; мелкие капли падали на волосы и одежду, а они смотрели друг другу в глаза.

– Я приехал к Читто, – сказал Элайджа сквозь ком в горле. – Он скончался вчера ночью. Говорю и в голове не укладывается. Я не догадывался, насколько серьезно он болен, и вдруг раз – и его нет. Не уверен, что вы были знакомы.

Накита кивнула.

– Виделись пару раз. Я слышала, ты работал в его мастерской.

– Я ее продаю.

Элайджа не мог оторвать от нее глаз, блуждал взглядом по ее лицу, по каждой черточке, которая казалась одновременно знакомой и бесконечно чужой.

– Ты выглядишь… – Правильного слова он подобрать не мог. – Как сказать…

Неловкий смешок – и он сдался.

– Ты тоже, – с деланой серьезностью сказала Накита, в глазах – насмешливый огонек.

Элайджа почувствовал, как расплывается в улыбке.

– Черт, ты не представляешь, сколько я ждал нашей встречи. Видел, как ты заходила в магазин, но струхнул. Чуть под машину не попал, когда перебегал улицу.

Накита улыбнулась.

– Правда? А я однажды увидела вас с Читто в «Голубом гусе», тут же развернулась и вышла, – призналась она.

Стена между ними рухнула, в груди у Элайджи вспыхнула искорка и разлилась теплом.

– Прости меня, – сказал он, встряхивая головой, отчего во все стороны полетели брызги. – Ради бога, прости. Тем летом я хотел приехать. Должен был. Просто… Просто в голове была полная каша. В то время я считал, что поступаю правильно, жертвуя всем ради карьеры. Я написал книгу…

– Я читала, – перебила его Накита, бойко кивнув. – Книга замечательная.

Элайджа моргнул.

– Ты читала?

– Разумеется.

– Никакая не замечательная, – запальчиво возразил Элайджа. – Полный провал. Ради нее я пожертвовал всем. Не был с отцом в последние годы. Профукал десять лет своей жизни. Не выполнил обещание, которое дал тебе.

– Я и не думала, что ты его выполнишь, – просто сказала она.

Элайджа почувствовал себя так, будто ему влепили пощечину. Дело было не в ее словах, а в том, с какой спокойной рассудительностью она их произнесла. Он вдруг понял, что даже в юности Накита была гораздо мудрее его.

– У тебя получилось? – спросила она. – Построить в Сан-Франциско жизнь, о которой ты мечтал?

Внутри снова толкнулась боль.

– Нет.

Накита шагнула к нему и, сдвинув брови, стала всматриваться в его лицо. В черных как смоль радужках глаз Элайджа видел свое отражение. Выглядел он старше, гораздо старше, чем когда они в последний раз стояли вот так лицом к лицу. Бессонная ночь отпечаталась в тенях под глазами, горе от смерти Читто засело в прорезавших лоб морщинах. После тридцати часов без душа и бритья он представлял собой малоприглядное зрелище и вряд ли мог произвести приятное впечатление. При всем при этом во взгляде Накиты не было отвращения – она смотрела на него, словно на дорогую сердцу детскую игрушку, которая потерялась много лет назад, но неожиданно нашлась и которую она теперь вертит в руках, пораженная нахлынувшими воспоминаниями.

– Ты живешь в хижине один?

Элайджа кивнул.

– Приезжай посмотреть, как я все обустроил. Получилось неплохо… Я поменял крышу и дверь… Набил кладовку… У меня даже яйца есть…

Он и сам не понимал, что несет. Он суетился, как нервный подросток, который пытается поддержать разговор с самой красивой девочкой в школе.

Накита рассмеялась.

– Серьезно? – Она улыбнулась. – Мы говорим о яйцах?

Элайджа не мог оторвать от нее взгляд. Он гадал, чувствует ли она то же самое, что и он: бьются ли у нее внутри бабочки, норовя вырваться наружу? Тянет ли ее к нему тем же неумолимым притяжением, которое вот-вот заставит его броситься к ней и заключить ее в объятия?

Элайджа набрал воздуха и выпалил:

– Может, сходим куда-нибудь? Пропустим по стаканчику, поболтаем?

Накита покачала головой, теплота во взгляде сменилась холодком.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Отказ словно ударил его под дых.

– Извини… Не хотел на тебя давить – ты не подумай.

– Я не готова, Элайджа, – сказала Накита, поворачиваясь к нему спиной и устремляя взгляд на надгробие под ветвями. – Последние несколько лет я училась смотреть в будущее, где нет человека, с которым мы строили его вместе. Мы с Кайленом… Мы чувствовали, что впереди целая жизнь. Мы мечтали о будущем. Хотели детей. Он построил нам дом – для меня и моей семьи. Самый большой, самый прекрасный дом во всей резервации. А теперь я едва могу в нем находиться. – Она с тоской взглянула на Элайджу, точно умоляя его понять глубину ее горя. – Я ощущаю его присутствие. Не просто в доме – здесь. – Она приложила тонкую руку к груди. – Может показаться, что я спятила, но я чувствую, что должна быть ему верна.

Элайджа не собирался отступать. Однажды, семнадцать лет назад, он ее уже упустил. Проворонил свой шанс. Но сейчас ничто не стояло у них на пути. Пускай она пытается внушить ему обратное – но он-то знает, что между ними сохранилось прежнее притяжение, прежняя сцепка, ничуть не ослабшая за эти годы. Он будет полным дураком, если потеряет ее в этот раз.

– Может быть, единственный способ отпустить прошлое – сделать шаг навстречу кому-нибудь другому, – настойчиво сказал он.

Нервы у Накиты сдали, на глаза набежали слезы.

– Прости, – прошептала она. – Я не могу.

Она протиснулась мимо него и быстро зашагала по мокрой траве. Элайджа провожал ее взглядом. Она вышла за ворота, забралась в машину, и та, рассекая колесами лужи, умчалась по грязной дороге.

Элайджа стоял, не шевелясь, под кронами деревьев, вновь и вновь прокручивая в голове их разговор. Ливень сменился дымкой, которая вскоре рассеялась, украсив кладбище гирляндами из туманных завитков, проплывающих над надгробиями и тающих возле леса. Пожалуй, не стоило звать ее на свидание рядом с могилой мужа.

Промокший до нитки и смертельно уставший, Элайджа медленно поплелся к «камаро» и поехал домой. Для начала ему нужно поспать, а там он попробует разобраться, что между ними произошло. Но одно он знал точно: пора перестать грезить о писательской резиденции в Новой Англии. Мэн может и подождать. Пока он не сделает все, что в его силах, чтобы вернуть Накиту, он никуда не поедет.