26 сентября 1990 года

Элайджа повернул ключ зажигания, и «камаро» взревел, оживая. Он дал ему минутку прогреться, ощущая, как под ногами приятно вибрирует. Чтобы собрать двигатель, Элайдже пришлось вкалывать два года, но потрудился он на славу, и теперь автомобиль урчал, как довольный кот. Он достал термос и отхлебнул горячего кофе, чтобы согреть внутренности и закоченевшие пальцы.

Сентябрь выдался на редкость холодным. Во вторую неделю ударили первые заморозки, погубив половину овощей в огороде. Жалко было выбрасывать их в компостную кучу, но хотя бы не так обидно, как в то время, когда от объема урожая зависела вся его жизнь.

По утрам, когда Элайджа выходил на улицу, двор блестел от замерзшей росы. С забора, словно замысловатое бриллиантовое ожерелье, свисала паутина, а ботинки оставляли на траве темные следы. Плодовые деревья перед домом, которые в эту пору, как правило, начинали менять цвет и к октябрю окрашивались яркими красками, раньше времени побурели, а от холодов движение сока в их стволах замедлилось. Половина листьев уже осыпалась, и когда «камаро» выехал на дорогу, под колесами взметнулось облако сухой коричневой стружки.

Он приехал в мастерскую раньше Читто и поднял ворота. Первый клиент был записан на десять, и Элайджа хотел посвятить утро прочистке топливной системы.

В половину девятого раздалось знакомое громыхание пикапа – это у бордюра парковался Читто, – и Элайджа повернул голову.

– Здорóво! – прокричал он и, вытирая грязные руки о тряпку, вышел на залитую солнцем улицу. Дверь пикапа распахнулась, и оттуда донесся харкающий кашель. Наконец вылез Читто, склонившийся над носовым платком.

– С тобой все нормально? – спросил Элайджа. – Кашель совсем плох.

– Простудился, – махнул рукой Читто. – Мои легкие не слишком жалуют такую погоду.

Он снова закашлялся, и Элайджа едва не предложил взять его под руку и проводить в гараж. Читто мало что раздражало, но жалость в этом перечне занимала первую строчку.

– Тебе стоит на время забыть о трубке – пока легкие не придут в норму, – сказал Элайджа, возвращаясь к «камаро».

– Да знаю я, знаю. – Читто ретировался в кабинет. – Что вы с докторшей Лэндри заладили? Похороните меня с трубкой в зубах, а я с того света буду пускать вам колечки.

– Без нее ты проживешь еще долго, – крикнул ему Элайджа.

– Не-а, – отозвался Читто. – Буду думать, когда же уже помру.

Элайджа рассмеялся и вернулся к топливопроводу. Работать с Читто было приятно и легко. В мастерской они стали настоящими напарниками, а за ее пределами – хорошими друзьями. Почти каждую пятницу Читто приходил к нему ужинать и засиживался как минимум до полуночи. Они играли в карты, рассказывали друг другу байки и вспоминали былые времена – когда Элайджа мальчишкой увязывался за ним с отцом в мастерскую или на озеро.

Больше всего Элайджа ценил Читто за то, что тот не старался заменить ему отца, но именно по этой причине он им и стал. Элайджа слушал, не перебивая, когда Читто вдруг становился серьезным и говорил, что пора ему перестать жить отшельником и прятаться в своем коконе, а нужно жениться на хорошей девушке и завести семью. Читто был прав: временами пустая хижина действовала на Элайджу угнетающе, и пятничные посиделки значили для него больше, чем он готов был признать. Он давно не чувствовал себя таким счастливым, как в те моменты, когда угощал своего самого близкого друга ужином из продуктов, которые добыл сам.

Иногда Элайджа забывал, что они с Читто познакомились благодаря отцу, но порой чувствовал это особенно остро: когда, выглядывая из-под «камаро», он видел, как Читто стоит в дверях кабинета с грустной улыбкой на лице, ему казалось, это Джейк смотрит, как сын возится под его старым верным «шевроле».

Рабочий день начался с замены масла, шин и коробки передач. Элайджа предложил взять работу на себя, чтобы Читто смог набраться сил, и тот дал себя уговорить и, пробыв в гараже всего час, уехал домой. В час дня Элайджа закрыл ворота гаража на обеденный перерыв. Порывшись в бардачке «камаро», он извлек на свет ручку и потертый блокнот. Обычно он приносил с собой еду из дома, но время от времени любил побаловать себя перекусами в пекарне по соседству. Сэндвичи-круассаны с курицей и зеленью определенно стоили того, чтобы потратить пару баксов. С блокнотом в руке он вошел в пекарню и занял свое любимое место – за квадратным столиком у окна.

– Тебе, дружок, сэндвич с курицей? – спросила женщина за стойкой.

– Ага. Спасибо, Джанель, – помахал он ей.

Элайджа открыл блокнот на чистой странице, чтобы начать писать. Он поставил себе правило под названием «ни дня без строчки» – писать в день по три страницы обо всем, что придет в голову, без всяких ограничений. Он не ждал, что получится связный рассказ, что его текст будет блистать гениальностью или даже иметь смысл, но привычка выплескивать на бумагу мысли вскоре превратилась в зависимость. Было приятно снова начать писать, и ничего страшного, что порой выходила белиберда. Как-то раз он писал о лесной чаще, мимо которой проезжал и где полным ходом шла рубка леса; о том, как больно видеть, когда землю лишают ее плодов. В другой раз – о работе в мастерской. Порой о Читто или об отце. Все это не имело значения – он никогда не перечитывал свои записи.

Подали сэндвич с курицей и зеленью, Элайджа откусил кусок и, медленно жуя, начал писать:

Сегодня день подсчетов: я понял, что мне вдвое меньше лет, чем было отцу, когда он умер. Еще половина жизни – и мне стукнет семьдесят. Я этого не ощущаю. Если бы я вышел сегодня из комы, не зная о своем возрасте, то, наверное, почувствовал бы себя лет на двадцать. Быть может, я всегда буду чувствовать себя на двадцать и, когда состарюсь, с изумлением уставлюсь на свое отражение в зеркале – на седые волосы и дряблую кожу. С тем только отличием, что в двадцать мне казалось, что передо мной открыт весь мир, что вдаль убегают бесчисленные пути, а в запасе у меня вечность, чтобы изведать каждый. В двадцать я уже знал, что когда-нибудь умру, но умел об этом не думать. Сейчас не думать о смерти сложнее. Сложнее закрывать глаза на ощущение, что время утекает, как песок. Два года я работаю на работе, которая меня ни капли не вдохновляет. Здорово иметь стабильный доход, но неужели я хочу закончить как папа? Сойти в могилу, ничего не оставив после себя? «Здесь покоится Элайджа Лит, он сменил за жизнь пятьсот тормозных колодок». Лишь к писательству я испытывал подлинную страсть, и я попытался. Попытался и потерпел неудачу. Не хотелось бы снова угробить десять лет на книгу и остаться ни с чем. Но я люблю писать. Я люблю это чувство – словно открываешь кран и слова льются сами собой.

Элайджа откусил еще кусок. Сэндвич был восхитителен – свежий красный виноград, хрустящий сельдерей, – но он поймал себя на мысли, что думает о курице. Откуда она взялась? Сколько ей удалось пожить, прежде чем отправиться на убой? Бегала ли она свободно по лужайке или доживала свой век в одном из этих страшных сараев размером с ангар, где куры сидят друг у друга на головах и не видят дневного света? Элайджа не мог отогнать от себя эти мысли – учитывая, что последние пару лет он в основном кормился тем, что добывал сам. Теперь, работая в гараже, он мог покупать в супермаркете любые продукты, однако занятие фермерством осталось у него в крови – Элайджа пристрастился к нему, как к письму. Вернее сказать, он пристрастился к чувству гордости. Ему нравилось гордиться тем, что он создавал на бумаге или выкладывал на стол.

В прошлое воскресенье пробежался до озера. Там ловили рыбу двое парней. Я был слишком далеко, чтобы их разглядеть, но присел и наблюдал за ними из леса. Мне доводилось вылавливать в озере крупную форель, но тут на моих глазах один рыбак выудил настоящую громадину – фунтов двадцать пять веса. Я не мог взять в толк, как эти двое сюда забрались, но потом увидел, как их лодки нырнули в крошечную лазейку на дальнем берегу – я и не догадывался, что она там есть. Когда рыбаки уплыли, я обошел озеро и проверил. И правда – полоска воды настолько узкая, что по ней с трудом протиснется одна лодка. Если бы начался отлив, им пришлось бы ждать несколько часов. Сперва я хотел поставить знак «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ», но передумал – ребята на вид безобидные. Странное чувство – видеть в этом месте людей. С того самого лета никто не составлял мне компанию. Да-да, с того самого лета. Я и сам понимаю, что пора двигаться дальше, начать ходить на свидания, но и здесь мне мешает моя гордость.

Ручка описала на странице последнюю петлю и замерла. Элайджа закрыл блокнот. На сегодня достаточно.

Он доел сэндвич и оставил на столе пару купюр. До открытия гаража еще четверть часа, поэтому он сидел у окна, лениво разглядывая витрины на другой стороне улицы. На скамейке у продуктового магазина сидели двое: сутулый старик, опирающийся на трость, и мужчина помоложе, с посеребренными висками, только начавший раздаваться в ширину. Наверное, отец с сыном. Они наблюдали за улицей, провожая взглядом автомобили. Напротив магазина припарковался небольшой серебристый седан, из него вышла женщина с длинными черными волосами, заплетенными в толстую косу. Элайджа перестал дышать.

Время остановилось, будто во сне: она повернулась.

Это была Накита, стройная и высокая, невероятно прекрасная – красивее, чем в его воспоминаниях. Те же глаза цвета иссиня-черной безлунной ночи, но теперь в них сверкала новая, незнакомая ему женская проницательность. Пухлые алые губы, более отчетливая линия подбородка. Плечи, как и прежде, прямые, осанка гордая, но сама она похудела: очевидно, горе лишило ее аппетита.

Она взяла сумочку, захлопнула дверцу машины и скрылась в магазине. Сердце колотилось о ребра, он не видел ничего, кроме поглотивших ее раздвижных стеклянных дверей.

Элайджа вскочил с места, налетел на стол и, опрокинув недопитый стакан, намочил брюки и блокнот.

Джанель поспешила к нему с полотенцем, и он, извиняясь, обтерся, но по-прежнему не отрывал глаз от дверей магазина.

– Дай-ка я. – Джанель отобрала у него полотенце и вытерла стол.

– Извини, ради бога, – пробормотал Элайджа, схватил блокнот и выбежал из пекарни, не обращая внимания на недоуменные взгляды, которыми его проводила переставшая жевать пара за соседним столиком. Выскочив на середину улицы, Элайджа внезапно развернулся и помчался прямо по проезжей части в гараж. Проезжающий «джип» засигналил, едва не сбив его с ног, водитель показал в окно средний палец, и Элайджа, притормозив, прокричал «извините». Добежал до мастерской, нырнул в боковую дверь. Из кабинета через приоткрытые жалюзи было очень удобно смотреть на машину. Прошло десять минут, а Элайджа все глядел на улицу, застыв в ожидании и пытаясь отдышаться. Дважды двери разъезжались, выпуская покупателей, и каждый раз ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди. Он может сделать это сейчас – броситься на улицу и встать у машины.

Эгей, вот так встреча!

Нет уж.

Накита? Я не обознался? Помнишь меня? Элайджа, парень, который пообещал тебе приехать, да так и не приехал.

Даже не думай.

Приветики! Увидел, как ты заходишь в магазин, решил узнать, как дела.

Не существовало ни одного верного способа растопить образовавшийся за семнадцать лет лед.

Тут из магазина вышла Накита с пакетами в руках и погрузила их в багажник. Элайджа глядел на нее со странным щемящим чувством: ему хотелось броситься на другую сторону улицы, оказаться рядом, почувствовать на себе ее взгляд, знать, что она ощущает его присутствие, пусть даже пылая к нему ненавистью. Все лучше, чем прятаться за кирпичной стеной, стоять от нее в нескольких шагах, когда она и не подозревает, что он наблюдает из окна. Элайдже хотелось привлечь ее внимание, но волнение пригвоздило его к месту. Волнение, а также мысль, что при взгляде на забрызганные водой брюки можно подумать, что он надул в штаны.

Накита села за руль, и седан выполз на проезжую часть. Элайджа дернул шнур, и жалюзи с грохотом опустились, закрывая мир за окном. В оцепенении он опустился на стул Читто и со стоном рухнул головой на стол.

Неужели.

Неужели он ее увидел. Вопреки ожиданиям, это не был разговор взрослых людей, в котором Элайджа надеялся блеснуть мудростью. Нет. Один взгляд на нее – и он снова стал мальчишкой, растерянным, испуганным, неловким. Мгновение, которое он рисовал в воображении два года, свалилось на него внезапно, а он спрятался в кусты. Как будто ему снова было восемнадцать, и нахлынувшая вдруг безрассудная, глупая влюбленность сбила его с ног.