Сейчас вернулся из путешествия в дольний мир, теперь не могу отдышаться. Однако испытываю радость, что вновь обрел неподвижную точку отсчета, неизменный ракурс, в сравненье с которым все другие для меня сомнительны, притом убедившись, сколь глубоко привязан к этому вроде б когда-то наугад избранному месту. Еще недавно обычная дневная прогулка обернулась опасным приключением. Надеюсь, тут все же виной мой упадок сил от зимней бескормицы, а не уже неизбывная старческая слабость. Осторожно, крепко цепляясь за каждый выступ, я спустился в долину, притом ощутил даже чувство важной победы, по крайней мере, над своей вдруг вернувшейся робостью. Мне прежде долина казалась почти совершенно плоской, теперь она сделалась волниста. Или недавнее (возможно, и давнее) землетрясение чуть исказило рельеф, или мне стали трудно даваться мельчайшие подъемы и спуски, которых раньше не замечал. Я шел мимо чуть перекошенных, вероятно по причине сбившейся вертикали, горок, будто раскачиваясь на волнах: вверх-вниз, вверх-вниз. И когда-то срезанный посох теперь мне был нужен не лишь для созданья образа, а служил действительной подмогой.

Дорога была пустынна, возможно, из-за раннего часа. Переваливаясь с холма на холм, я подошел к знакомой развилке. По левую руку вдали виднелся пафосный храм, который я когда-то сравнил с ресторанным омаром, поскольку под его жесткой скорлупой таилась мельчайшая малость, его душа, исток легенды – простодушная церковка, выстроенная незнамо кем, но с незапятнанной верой и неколебимой надеждой. В первый раз я застал этот храм горделивым, второй – чуть сконфуженным, теперь, будто опечаленным, потому как-то человечней, сквозь эти мертвые стены все-таки мерцала его живая сущность. Не знаю, отчего собор мне показался грустным, даже немного обиженным. Может быть, потому, что он годами бесполезно растрачивал пафос средь пустого пространства. Думаю, он выстроен все ж не из худших побуждений: броский, казалось, противоречащий его нутру иль ядру облик назначен привлечь внимание к той живой капельке, что была б в другом случае вовсе незаметна и не замечена. То есть с трезвым пониманием человеческой природы, падкой на эффекты, которое во мне так и не смогло вполне прижиться, одолев мое предвзятое, слишком требовательное, верней сказать, придирчивое отношение к миру. У меня даже мелькнула мысль навестить одинокий обиженный храм, несмотря на отвращенье к его аляповатому декору и неблаголепным фрескам, исполненным с тяжеловесным немецким педантизмом. Однако в моем нынешнем состоянии всякий шаг по волнистому рельефу для меня все ж некоторое испытание, а до храма было не рукой подать, и, главное, я был теперь не готов к встрече с трогательной церковкой, плененной помпезными стенами, которая мне могла послужить укором. Невольным, конечно, ибо ее создатель был чужд укорам, способный лишь к молчаливому призыву и собственному примеру.

После развилки дорога забирала вверх, так что мне приходилось время от времени делать остановки, чтоб перевести дыханье. Слева вдали мерцало зеленью живописное озеро. Химические стоки сделали его непригодным для купальщиков, притом наделили дивной красотой. Помню, как не раз я, отнюдь не созерцатель природы, с восторгом наблюдал закат: мешавшее зеленое с красным величавое погруженье солнца в проем меж двумя островками, побольше и поменьше. Великолепное зрелище, почти нереальное, будто вдохновенный вымысел большого художника, на которые недаром богат здешний край. И надо ж: озерцо как-то выпало из моей памяти наряду с другими изъятьями, обеднившими местный ландшафт, но теперь о себе напомнило. Дальше, хорошо мне известная, многократно хоженная, дорога, делает размашистый вираж, затем устремляясь прямиком к городским воротам. Мой пунктирный путь уже длился не один час, судя по солнцу, успевшему одолеть четвертушку своего полукруга. Пора бы уж показаться городскому холму с руинами княжеской цитадели на самой верхушке. Но дорога, сперва стекавшая под уклон в мелкую котловину, затем, устремившись вверх, обрывалась на горизонте. То ль нечто случилось со здешним пространством, то ль мое одряхлевшее тело (имею в виду слабеющее зренье и общую хилость, растягивающую пространство) тут внесло свои коррективы. У меня явилось дурное чувство, что путь может оказаться вечным. Я шел к людям, но так и не встретил ни единого. В том можно было заподозрить экивок моей памяти, вновь открытой проделкам бесенка-путаника, но я предпочел рациональное объяснение: в конце концов, может, это просто был выходной день, притом в несезон.

Но вот по правую руку все ж показалось хорошо знакомое строенье, моя память лишь чуть его подправила: замок, превращенный в постоялый двор, или же корчма, так стилизованная для туристов. Мне ль не узнать его, несмотря на абсолютный разрыв, меня отлучивший от былого? (Его представлял в виде зияющего пробела, где канули прежние годы, источенные мелкими обидами, бедами, провинностями, как и незначительными триумфами.) Именно здесь когда-то нотариус, похожий на гробовщика, мне пытался продать за кватроченто, кажется, тысяч в европейской валюте местную легенду. А позже, когда я, вернувшись, обнаружил свой парадизо как-то смеркшимся, будто потускневшим двойником того прежнего, что я счел в некоторой мере диалектикой, вместо веселого, всегда приветливого толстяка-хозяина меня встретила усатая мрачная тетка, его предполагаемая наследница. Я не подсчитывал лет, но, может статься, и та уже давным-давно померла, но, значит, оставив придорожную корчму в заботливых руках, судя по ее не обветшавшему за годы, а, наоборот, подновленному облику. Раньше я посещал его туристом-американцем, то есть лицом уважаемым, хотя вряд ли вызывавшим симпатию, а теперь заявлюсь попрошайкой. Я и опасался (не я целиком, а, пожалуй, только мой желудок), но и надеялся вдруг обрести совершенную радость из притчи, что мне когда-то поведал испанский сценарист. То есть что новый хозяин меня погонит пинками, выставит вон, как назойливого бродягу, отказав даже в корке хлеба. Но, честно говоря, на это была небольшая надежда, учитывая, как я говорил, прохладное, но твердое, воспитанное веками, доброхотство здешнего населения. Если и могут оскорбить, так лишь брезгливым выраженьем лица, что недостаточный повод для совершенной радости.

Могу сказать, что в этом кабачке я едва ль не обрел совершенную радость, хоть и вовсе иного рода. Там уже хозяйствовала не усатая матрона, а молодой парень, должно быть, ее сын, внук или правнук. Он не только не выгнал меня пинками, но принял как почетного долгожданного гостя. В пустом кабачке, со своей беременной, на последних уже сносях, супругой они только что не омыли мне ноги. Угостили щедро, и мой стосковавшийся по еде желудок не проявил разумной сдержанности, отчего сейчас резь в животе и частые позывы к оскорбительным для человека проявленьям нашей телесности. Оба мне лопотали нечто на своем музыкальном языке, но, видно, размякнув от непривычных тепла и сытости, я растерял даже и малую горстку мной выученных словечек. Но суть была и без слов понятна: не думаю, что эти люди, при всем их простодушии, меня и впрямь приняли за героя им наверняка с малолетства знакомой легенды, но я был все ж напоминаньем иль назиданьем, будто посланцем из иного, небудничного мира, где неуклонные законы бытия смягчены благодатью. Примерно так я ощутил их чувство, определить которое они сами навряд смогли бы. А уж я тем более: за годы иль века уединения отвыкнув от человеческих особей в их единичной индивидуальности, я лучше улавливал помыслы людских общностей, тем самым даже и прозревая их судьбы.

Эти приветливые люди, уверен, коль я проявил бы малейшую готовность, даже были б согласны навсегда мне предоставить кров и свою опеку. В том заключался некоторый соблазн, но именно для моего тела, пока все-таки не овладевшего душой и разумом. После как никогда остро пережитой зимы я получал какое-то животное удовольствие, притулившись возле камина, но даже и вообразить не мог, что воспользуюсь добротой хозяев, им жестоко отплатив за гостеприимство: такая невесть откуда обрушившаяся на них странность наверняка уничтожит, подорвет их уютный быт, даже если я буду себя вести тишайше, вроде ленивого кота, жиреющего на хозяйских хлебах. (Что за гадостная мысль!) Но главное, я ж понимал, что это будет с моей стороны дезертирством, жалкой капитуляцией, что перечеркнет всю мою жизнь от начала до конца, с ее детско-юношескими мечтами, бесполезно суетливой середкой, несчитаными годами вольных раздумий и чувствований, и нынешней, уже почти вызревшей готовностью к героическому служению.

Подозреваю, что мне оказавшая почет пара, меня отпустила даже с некоторым облегчением. Пусть я теперь и умялся до человеческого размера, уже неспособный, как было недавно, коснуться руками туч иль, вытянув ноги, ими упереться в горизонт, но все же отнюдь не пропал мой душевный переизбыток (куда ж ему деться?): вся громада вдохновенных фантазий и жизненных постижений, что вряд ли можно отличить одно от другого, непримененных (иль неприменимых) мечтаний, как и множество неосуществленных (может, и не осуществимых), но и не вовсе похороненных планов. Не скажу, чтоб то был тяжкий груз (душа, понятное дело, легче воздуха): я его представлял в образе каких-то нематериальных взвихрений, клубящихся вокруг меня ураганчиков, по неким собственным законам то налетавших порывами, то вдруг стихавших надолго. Чую, что, разгулявшись вовсю, такой ураган, способен опрокинуть вверх дном этот домик с его вековечным уютом. Короче говоря, я покинул его лишь только с небольшим сожалением и обратный путь одолел вполне бодро, сейчас не как инвалид, взлетев на свою вершину единым махом, притом что обильно нагруженный провизией, которой при небольшой емкости желудка мне хватит на долгое время.

Теперь сижу у своего очага, где братец Огонь с урчаньем и хрустом, словно оголодавши, как и я, пожирает сухие ветки. Сейчас вновь я переживаю чувство уюта, но куда возвышенней, чем недавно в придорожной корчме. Тут мне служит кровлей – небесная чаша полная звезд, краями образующая ниточки горизонта. Ни окон, ни дверей, но я чую выход за предел в любой точке пространства. Мой поход к людям мне показался удачным: убедился, что легенда не до конца умерла, а я оставался ее частью или пусть эпилогом. Под утро я легко ушел в сон, испытывая уже давно позабытое чувство удовлетворения, которое в давние годы мне было заменой счастью.