Иногда я брожу наугад по здешним дорогам. Им не противлюсь, всегда ведь проложенным не бесцельно, – куда-нибудь да приводят: бывает, в городок, бывает, в селенье. К людям я не стремлюсь, но и не избегаю людских скоплений. Я от них отделён и отделен: смотрю со стороны и сам тут посторонний. Знаю, что прозвали меня Страньеро паццо, то ль это значит Сумасшедший иностранец, то ль Безумный странник (в этом смачном паццо, пожалуй, даже через два «ц» звучит нечто придурочное), и лишь изредка кто-то назовет Французиком. Нисколько не обидно, именно так и есть на обыденный взгляд. И все ж я, будучи несомненным паццо, сохранил некоторый интерес к переменчивой жизни, иногда не прочь подловить врасплох торопливую современность. Так перебираю один за другим окрестные городки, которые легко перепутать, – все ведь, как не единожды писал в своих тетрадках, уютно архаичны и почти на одно лицо, по крайней мере, на не слишком пристальный взгляд. Впрочем, как тоже оговорил, я больше ловлю города на слух, но и мелодия была сходна. Только один отличался от всех своим особенным гудом и звоном, странной музыкой вне нотного ряда, именно тот, что скопил вековечную легенду. Однако с тех давних времен, когда для меня существовали времена (иногда мне кажется, что в своем внутреннем уединенье я мог задуматься иль замечтаться на много десятилетий, – так сделался нетороплив, уже не подгоняемый веком), туда меня ни разу не приводил наудачу выбранный путь. Это и хорошо: слишком сильное я там испытал чувство. Не стоит мне возвращаться к развилке, поскольку убеждался не раз: навещать прошлое все равно что расчесывать подсохшую болячку. Может раскровениться, а то и вовсе оно возьмет в плен, никуда не отпустит.

Остальные ж городки для меня слились в единый образ: черепичные крыши; горделивые храмы, столь несоразмерные скромным площади и населению этих, надо признать, урбанистических шедевров, что кажется, городки веками больше росли ввысь, чем вширь; древние напластования там и сям, пробивающие асфальт и городскую брусчатку, – не так зрительно, как по смыслу. Однако нельзя сказать, что городки остаются неизменными. Помню, каким я застал когда-то этот выпавший из истории, самодостаточный, патриархальный, довольно-таки уютный мирок, который называл своим парадизом. Разумеется, за минувшие года, а может, столетия, там произошли перемены. По крайней мере, внешние, что, однако, не всегда свидетельствуют об измененьях глубинных. Ну да, зримый накат техногена – телевизионные тарелки теперь буквально усыпали готические фасады, прохожие что-то лопочут в мобильники, будто разговаривают сами с собой, что в моем детстве делали только безумные.

Городки становятся всё многолюдней и многоцветней, – в туристический сезон местные жители почти растворяются средь нахлынувших со всего мира пришельцах. Могло показаться, это новое нашествие варваров, к которым здешний край издавна привычен, хотя в этот раз добродушных и в некотором роде любознательных, притом норовящих на любой стенке оставить истинно варварский след своего краткого набега. Кажется, это и зовут процветанием. А почему б и нет? В сезон город будто отряхивает свои многовековые, застоявшиеся грезы, действительно расцветает жизнью, хотя б к ней возвращенный чужим любопытством. Другой вопрос, не ложный ли это расцвет, настоящая ли жизнь? Для местных обитателей интерес, разумеется, лестный: подтверждает, что привычный для них город – вечная ценность, драгоценен и целиком, и в каждой своей мелочи, по сути, музей, хранящий всегда строгий и назидательный эстетический идеал. Но ведь тогда, выходит, его обитатели не более чем случайная поросль, в лучшем случае, его хранители.

Однако за этой общей беспечностью, мне всегда чудится тревога. Городки вроде б исполнены радости, но подобной радости солдата-срочника в увольнительной или даже самоволке – то есть в кратком увольненье от жизни. К текущей политике я давно потерял интерес, как к не чересчур важной, хоть и слишком навязчивой частности; бывает, яростному, но все ж в целом напрасному бурленью самой поверхности бытия. Но хрупок мир: даже частность этой частности способна и вовсе его погубить, испепелить дотла, что вряд ли предотвратит, как проникновеннейшее, задушевное слово, так и самый, казалось, вдохновляющий пример.

Кстати, вот какую я еще отметил перемену: здешние свалки становятся все обильней. То ль это говорит о росте благосостояния, то ль об ухудшении работы санитарных служб. Да, могу признаться, что, как и подобает бомжу, я обшариваю городские свалки в поисках вещиц, полезных для моего примитивного быта. Иногда попадаются и газеты, неважно какой древности, коль для меня теперь год-другой и даже десятилетье туда-сюда все та же замешкавшаяся современность. Читать их я неспособен, но о том не жалею. Вряд ли они содержат какие-то важные новости: реклама, скандалы, остальное – мне безразличная политика. Где политика, там и война. Слова guerra, conflitto понятны и не знающим местного языка. Как и terrorismo. Война… война… там и сям война… террор взбесившихся маргиналов… разговоры, переговоры, дебаты и взаимные обвинения. Но в целом-то ничего особенного, обыкновенная людская жестокость, всегда неразумное, но лучше или хуже мотивированное зверство, – случались времена и куда как жестче, но тут все же чувствуется некая финальность. Впрочем, и это отнюдь не впервые: конца света человечество ожидало не раз и когда-нибудь дождется, хотя до сих пор оно проявляло удивительную, просто кошачью, живучесть. Ошалевшую политику не обуздать политикой же. И уж экономикой тем более, – это говорю не с панталыку: некогда круто проварившись в экономике, на собственной шкуре ее изучил от и до, так что точно знаю ее пределы. Узкие, надо сказать, совсем узенькие. Взять личный аспект. Что судьбоносного купишь за деньги? Понятное дело, ни бессмертия, ни райского блаженства, ни душевного покоя, ни даже любви или, допустим, дружбы. Даже и здоровья, – из собственного опыта, к тому ж со своим незаконченным медицинским образованием, хорошо знаю, какие нынешние врачи шарлатаны и обиралы. Ну, чуть комфорта, это конечно. Но, в общем-то, практическая, так сказать, экономика – больше игра не до конца повзрослевших детишек. Способ померяться членами, как мы когда-то делали в школьном сортире, выясняя кто из нас круче всех.

Я оставил мир накануне его, казалось, уже вызревавшего будущего, это, получается, оно и есть? Если так, то вовсе не мое. Будущее должно или пугать, или манить, а способно ли это равнодушное, что ль, кисловатое, однако всепроникающее зло? Коль это и впрямь будущее, то какого-то дурного отсчета, если ж современность, то ущербная, поскольку, увы, не отмечена гением современности, – так и не дождался мир рожденья пророка, чтоб тот смог оттереть до блеска, до самой их сути, нами скопом замызганные истины, и теперь думаю – дождется ль когда-нибудь? Современность без своего гения наверняка и вовсе не заслуживает наименования современности, как она ни громыхает, как ни громоздится событиями, остается лишь текущим моментом, – да и любая местность без него пустопорожня.

Я благополучно выскользнул из времен и уже не знаю каким образом, но даже будто б из вроде неуклонного коловращенья сезонов. Могу, к примеру, запросто перемахнуть весну, шагнув прямо в лето, что следствие моей победы над временами, включая и времена года. Городки я теперь застаю именно летними, не депрессивными, как бывало зимой, а ликующими. Ну что ж, я никогда не завидовал чужой радости, хотя и не радовался собственной. Человеческая радость мне всегда казалась легковесной, быстро выдыхавшейся, как бурливая шипучка, почти всегда обманной. Сам-то я и прежде не умел целиком предаться мигу, норовил забежать вперед. А вот счастья ожидал год за годом, того, что часто испытывал в детстве, – счастье, которое не обгонишь, за него не заступишь, поскольку то беспредельно, – еще и беспричинно, как благодать, что дается даром. Его я, признать, с детских пор так и не удостоен, но взамен обрел свою честно выстраданную беспечальную вечность.

Понимаю, что в ликующих городках меня считали ряженым, стремящимся подзаработать на местной легенде (иногда совали в руку монетки, чем я не брезговал, храня смиренье, заповеданное моим великим прообразом). Так что я вызывал только умеренное любопытство, невольно заняв свое, пусть и скромнейшее место в, так сказать, туристической инфраструктуре. Средь вавилонского многоголосья мне иногда слышалась и родная мне речь. Она была мне приятна, – то есть, выходит, моя биография заодно с географией все ж влачится следом, хоть и едва различимо. Притом и в голову не приходило раскрыться своим соотечественникам, для которых я, как и для всех, страньеро паццо, или же, скорей, местный придурок.

Что я делал в этих летних городках, кроме как собирал милостыню на прокорм и с любопытством обшаривал местные помойки? Так, праздно слонялся по городским улицам средь веселящихся толп не как мементо мори, а с виду безвредный чудак. Иногда, увы нечасто, меня настигала горней мощи красота здешних храмов, хотя себя никогда не считал таким уж любителем, тем более знатоком искусства. Наверное, потому она и озаряла меня лишь на единый миг, мгновенным уколом, сильным, однако и мимолетным впечатлением, удержать которое я никогда не умел.

Но вот к чему я сохранил детское любопытство. Средь здесь подрабатывающих маргиналов, в которых и меня несправедливо числили, попадались самодеятельные циркачи – не только акробаты и гимнасты, к чьему мастерству я не испытывал интереса, но также и фокусники. Помню, как в цирке я не мог дождаться, когда на арену выйдет факир в своей пернатой чалме, – часто с хитроумной цирковой машинерией. Но куда больше восхищала ловкость рук. Даже и странно, что меня так привлекали мастера иллюзий, учитывая, что с самых ранних пор я в людях больше всего ценил чистосердечие. Вспоминая детство, я и тут мог часами наблюдать манипуляции заезжих иллюзионистов, дающих представления прям под открытым небом, на древней брусчатке, уложенной римлянами или, возможно, этрусками. Даже являлась нелепая мысль: обучиться бы паре таких вот трюков, и в своем нынешнем образе, глядишь, и сошел бы за чудотворца. Столь дикие мыслишки иногда посещают мой практичный разум, затем быстро угасая в терпеливой, неразмышляющей мудрости.

Сейчас наблюдаю грандиознейший, иначе не сказать, торжественный звездопад, даже и для здешних краев невиданный: будто небо обрушивалось на землю со всеми созвездиями, кометами и даже, наверно, спутниками связи и прочим космическим мусором. Было ли это каким-то знаком, предвестьем грядущих событий, или же лето, пока я зазевался, успело перевалить через свой экватор и уже наступил август – пора звездопадов?