Опять неожиданная любезность: не горничная, а хозяин лично принес мне завтрак, хотя и не щедрый – мутная бурда вместо кофе, почти без кофеина, и два сырных тостика. Любезность?.. Он как-то блудливо пробежал глазами по всей комнате. Не слежка ли? Да нет, тут скорей любопытство. Интересно ведь, что понадобилось иноземцу в этом выпавшем из истории городке, да еще в несезон. С ним-то я уже ни гугу о Французике, хостеле, испанском Дон Кихоте. Боюсь услышать в ответ уже раздражавшее «нансо». Убедился, что с местными я теперь разделен глухой, хоть и прозрачной, стеной взаимонепонимания. Они для меня словно в аквариуме, и так же немы как рыбы. Уже писал о своих, что ль, невразумительных отношениях с миром. Всегда чувствовал, что недопонят людьми, и они мною тоже, – но не до такой же взаимной глухоты.
Что-то выяснить я пытался и в придорожном кабачке. Помню, как со мной был некогда приветлив его владелец: встречал смешной гримаской, выражавшей преувеличенное дружелюбие. Теперь вместо него там хозяйничала усатая, чуть лупоглазая, матрона. А кормежка была прежней – их традиционный голубиный паштет, разумеется для меня неприемлемый, и так называемая паста с салатом: осклизлые вчерашние макароны, покапанные кетчупом и действительно украшенные двумя салатными листиками, – с голодухи еще не то слопаешь, а я с раннего утра ничего не ел. В ответ на мои «тел ми плиз» следовали целые арии, (неряшливая толстуха оказалась весьма музыкальна, как, впрочем, и все тут). Вопрос о доброжелательном хозяине она, кажется, поняла, ответив роскошным соло, где мне почудилось наиболее медицинское из всех медицинских слов: «мори». Но, когда я печально скривился, изображая сочувствие, матрона хмыкнула и беспечно махнула рукой. Вот и пойми: то ль она не вдова, а, напротив, удачливая наследница, то ль здесь фатализм и доверие к смерти, свойственные глубоко религиозному обществу, то ль я все-таки ослышался. Надеюсь, что последнее: под вечер у меня в ушах, наверно от усталости, буйствовал целый оркестр со скрипкой, духовыми, ударными, флейтой, клавесином, клавикордами, даже с органом и колокольным боем. Иногда вторгался также и торопливый речитатив на всех известных мне языках, – неизвестных тоже. Так что было вовсе немудрено ослышаться.
Сейчас сижу, закутавшись в одеяло. Электрокамин почти не греет да еще опасно искрит. И все ж настроение почти бодрое. Уже день, снаружи доносятся голоса и шарканье подошв о трехтысячелетнюю брусчатку. Но пока не иссякло утреннее просветленное чувство новизны. Вчера я испытал едва ли не панику. Даже, признаюсь, такое чувство, что всевластный демон-иллюзионист одержал надо мной полную победу – подменил мою память, одну реальность другой, вовсе отменив здравый смысл. Как написал, даже звучанья в ушах казались мне ложными. Мелькнула жуткая мысль, где отозвалось мое всегдашнее недоверие к жизни, что я тут впервые, – не было ни Французика, ни отельчика с его милой хозяйкой, как заодно и второстепенных персонажей, даже и дневничка, оставленного на железнодорожном перроне. Ни одного ведь доказательства, что все это было в действительности. Было-то было, но в какой именно? Может, всего только сон? Неслучайно ведь хотел назвать свои прежние записи «Сном о Французике», а потом их назвал «Мечтой». Или другое: не мой ли тут вымысел – сочиненье дилетанта, себя возомнившего писателем? Но тогда выходит, что я и сейчас пребываю на выдуманной, но не продуманной до конца, территории, то есть в плену собственного же вымысла, которому я теперь не хозяин. С другой стороны, он, конечно, не на пустом месте: иначе, как бы я ориентировался в здешней топографии? Короче говоря, выстраивалась предлинная цепочка утомительных для ума парадоксов, будто навеянных демоном-путаником, отцом всех когнитивных диссонансов.
Вчера мне опять пришло на ум словечко «предательство» и в голове устроило целый переполох, – теперь уже применительно к себе: типа реальность в очередной раз предала меня (всегда ее подозреваю в недобросовестности, а теперь могу заподозрить также измену памяти). Но утром паника сама собой приутихла. Виденья жизни теперь кажутся довольно-таки надежными. От вечерней паники остался лишь исподволь гложущий червячок недоумения. Кажется так его назвал? Ну да, почти так – пятью страничками раньше (см. начало записи № 12 в предыдущем блокноте). Если взглянуть на ситуацию здраво, что ж тут особенного? Ну, допустим, пансиончик обанкротился (интернациональное: «кризис») и девушка была вынуждена его продать с помощью моего знакомца – уныло-суетливого нотариуса, который по виду вылитый похоронный агент. Фермер вполне мог и не знать имя прежней хозяйки. Более странно, что ни селянин, ни музыкальная толстуха будто не ведают о Французике. Но, может, оба они пришлые, пока не в курсе здешних легенд, сплетен и пересудов? Да сами легенды, разве ж они вечны? Они смертны, а могут впасть в летаргию, задремать на века и потом очнуться. Может, Французик уже отошел в прошлое, затерялся средь изобильных времен здешней лингвистики – иль даже вне всяких. Или, скажем, так затаиться в своей пустыни, что теперь не виден, не слышен, не осязаем – оттуда не доносится ни его проповедь, ни его гимн жизни, где смерть он назвал сестрой, ни ему сопутствовавший аромат диких роз. В конце концов, мало кому удается быть вечной сенсацией, даже местного масштаба. Времена, бывает что, меняются круто, появляются новые пророки, чудаки, юродивые.
Такую примерно картину, даже складную, мне диктует здравомыслие, хотя она и не без прорех. Картинка-то, конечно, не полная. Мне все же повсюду чудятся недомолвки, сокрытье тайны или, возможно, секрета (правда, не исключаю и собственную мнительность, коль мои вчерашние беседы напоминали диалоги глухонемых; я разучился понимать и язык жестов, которыми здесь принято сопровождать свою каждую фразу). Но, главное, на этой немного выцветшей земле, которая меня совсем не разочаровала своей нынешней, чуть суровой, прелестью, я, как и раньше, безошибочно чую дыханье вечности, а не как везде – оскуделое безвременье. Слегка увяла без присмотра родина моего духа, но, вопреки всему, узнаю свой чуть поблекший эдем, где было мне когда-то счастье (даже не припомню, когда именно – тому полгода, год, а может, век или тысячелетие), и, надеюсь, еще будет. Нова для меня реальность? Ну так обживусь и в ней, как во многих пришлось обжиться. Прошлую-то мне жалеть нечего, легко ее пожертвую бесу-путанику…
Старинный дом полон звуков и шорохов, впрочем, уютных. Кажется, где-то скребутся, попискивают мыши, шелестят тараканы; заунывно поет сверчок. Так же уютно припахивает древесной гнилью. Из кухни доносится перебранка хозяина с его прислугой за всё. А может, и не перебранка: беседа местных между собой так всегда экспрессивна, что напоминает ссору; со мною же, иноземцем, говорят негромко и мелодично. Чувствую, мне пора бы уже прогуляться, – как убедился, зимой тут рано темнеет. Вдохну зимней влаги вместо многовековой гостиничной затхлости. Глядишь, и вновь подхвачу мелодию Французика, шагая знакомыми улочками. Да и пора заканчивать тринадцатую запись, я все-таки, признаться, суеверен по мелочам.