Ф. К. Миронов со своим отрядом добровольно сложил оружие 14 сентября 1919 года. Это произошло в тылу 9-й армии, в составе которой были свои следственные органы и свой трибунал. Однако Троцкий для суда над Мироновым и его «соучастниками» решил создать особую следственную комиссию, которая была затем превращена в трибунал. По этому поводу председатель Реввоентрибунала Республики сделал Троцкому специальное представление, так как он усмотрел в решении последнего нарушение принадлежащего РВТР права контроля и руководства в отношении всех судебных органов, действующих в Красной армии. Однако Троцкий оставил этот протест без внимания. 16 сентября Троцкий телеграфировал в Москву Склянскому для ЦК: «Захваченные мироновцы доставлены Балашов, где функционирует следственная комиссия по этому делу. Сношусь со Смилгою о том, чтобы комиссию превратить в трибунал и дело разрешить в Балашове. Мотивы: 1. Большое число обвиняемых (430 человек). 2. Свидетели в том же районе. 3. Процесс должен иметь большое воспитательное значение для казачества. 4. Состав трибунала: кубанский казак Полуян, кубанец Анисимов и предтрибунала 9-й армии Подоспелов вполне уместен и авторитетен… Хорошо поставленное дело Миронова послужит ликвидации Донской учредиловщины и левой эсеровщины. Полагаю, чтобы во время процесса тов. Смилга прибыл в Балашов для руководства делом»[586].

17 сентября Троцкий, как Председатель РВС Республики, подписал следующий приказ (№ 151):

«Чрезвычайной судебно-следственной комиссии в составе: председателя Полуяна и членов Анисимова и Подоспелова присваиваются права Чрезвычайного трибунала по делу о контрреволюционном восстании Миронова и группы его сторонников против рабоче-крестьянской власти. Трибуналу приступить к делу немедленно по завершению предварительной работы. Разбирательство дела произвести в гор. Балашове. Всем советским учреждениям вменяется в обязанность оказывать судебному следствию всемерное содействие и безусловно выполнить все требования трибунала, относящиеся до настоящего дела»[587].

В этот же день по прямому проводу Троцкий передал Полуяну, что «представляется безусловно необходимым провести предварительное следствие, затем судебное разбирательство как можно скорым темпом, для того чтобы достигнуть необходимых политических результатов. Проволочка лишила бы дело активности. К моменту завершения следствия снеситесь по прямому проводу с т. Смилгой, присутствие коего во время процесса в Балашове совершенно необходимо»[588].

Но не только из этих приказов видно, насколько большое внимание Троцкий уделял «делу Миронова». Еще до пленения Миронова Троцкий опубликовал в газете РВСР «В пути» несколько статей о Миронове и мироновщине. В одной из этих статей, озаглавленной «Полковник Миронов» (Миронов был в действительности войсковым старшиной, или подполковником), Троцкий писал: «Постыдно и жалко заканчивается карьера бывшего полковника Миронова. Он считал себя и многие другие почитали его за большого “революционера” <…> Но что являлось причиной временного присоединения Миронова к революции? Теперь совершенно ясно: личное честолюбие, карьеризм, стремление подняться вверх на спине трудящихся масс… Революция имеет своей задачей установить полное и прочное господство трудящихся. Представителем и вождем эксплуататоров на Дону был генерал Краснов. Поэтому борьба советских войск направлялась против Краснова.

Цель этой борьбы состояла в том, чтобы поднять на ноги казацкую бедноту, самые придавленные низы, организовать их и сплотить, подавить при их помощи казацкое кулачество и дворянство и создать возможность более справедливой, более счастливой жизни на Дону. Миронов ничего этого не понимал и не прочувствовал. Он считал, что если разбить Краснова да посадить на Дону наказным атаманом полковника Миронова, то этим все вопросы будут разрешены. Народную революцию он понимал как смену лиц на верхушке, то есть видел в восстании и борьбе трудящихся лишь средство для собственной политической карьеры. Когда он стал замечать, что победа советских войск ведет не к его власти, а к власти местной бедноты, он стал возмущаться, ожесточаться. Чем дальше, тем больше стал он агитировать против советской власти». Троцкий признавал далее, что весной 1919 года на Дону «отдельными советскими представителями и худшими красноармейскими частями» были совершены «несправедливости и даже жестокости по отношению к местному казацкому населению». Однако, по словам Троцкого, все эти жестокости сурово карались центральным советским правительством. Рассуждения о расказачивании Троцкий называет подлым слухом, который распускает Деникин. Решительный протест Миронова против политики расказачивания на Дону и Урале Троцкий изображает как стремление «нажить себе политический капиталец, создать себе популярность и славу на ошибках отдельных работников». «Убедившись окончательно, – пишет в конце своей статьи Троцкий, – что в атаманы ему не пройти, Миронов решился на отчаянный шаг: подобно украинскому атаману Григорьеву, на него похожему как родной брат, Миронов поднял знамя восстания против Советской власти. Конец Григорьева известен. Обманутые им войска были после первых столкновений рассеяны, разбиты, разбежались или перешли в ряды Красной Армии. Сам Григорьев был убит. Совершенно очевидно, что такой же жалкий конец ожидает Миронова, только еще скорее»[589]. В своей статье Троцкий писал даже, что для него нет сомнения в том, «что между Мироновым и Деникиным уже натягиваются тайные связи, темные посредники переходят из деникинского лагеря в мироновский и обратно, за спиной одураченных Мироновым казаков».

Уже после ареста Миронова и его отряда Троцкий опубликовал в той же газете еще одну статью «Уроки мироновщины»[590]. В этой статье говорилось:

«Преступная и глупая авантюра Миронова прикончена. Главный виновник ее пойман со всеми помощниками и обманутыми последователями. Поимка произошла без единого выстрела, не было ни убитых, ни раненых – ни с той ни с другой стороны. Уже один этот факт является лучшим свидетельством того, как шатко и неуверенно чувствовали себя мятежники. Если Миронов поднимал борьбу, стремясь стать наказным донским атаманом, то большинство его сотрудников не знало толком, куда идет и во имя чего. Поэтому в критический момент у них не нашлось сил даже для сопротивления. Они сдались целиком при первом столкновении с красной советской конницей. Спешенные и обезоруженные, они отправлены в распоряжение Революционного Военного Трибунала».

Автор статьи признает, что сдавшиеся мироновцы просили взять их на службу в Красную армию. Этот факт, по мнению Троцкого, означает, «что среди казачества борозда между красными и белыми все еще не прошла достаточно глубоко».

Нет смысла опровергать содержащиеся и в этой новой статье придуманные Троцким обвинения Миронова в карьеризме, в стремлении стать на Дону наказным атаманом и т. д. Однако наряду с этими явно клеветническими выдумками Троцкий неожиданно пишет, что «полковник Миронов» является выразителем взглядов и настроений казака-середняка. «Есть казацкая беднота, – заявляет Троцкий, – которая уже сейчас всей душой своей тянется к нам. Есть верхи казаческие, непримиримо враждебные пролетариату и Советской власти. И есть широкий промежуточный слой казаков-середняков, в политическом отношении еще очень отсталых… Казак среднего сельского достатка наблюдает ожесточенную борьбу белых и красных и не знает, куда примкнуть. Он примыкает обыкновенно к тому, кто ему кажется в данный момент посильнее… Миронов отражает путаность и переменчивость отсталого казака-середняка. Пока наши войска победоносно наступали на юг, Миронов вел свою дивизию в общих рядах. Когда же наш фронт пошатнулся, поддался и Деникин отбросил нас на сотни верст назад, Миронов перешел в оппозицию и дошел на этом пути до открытого мятежа».

Конечно же связь не только мыслей, но и поступков Миронова с настроениями и интересами основной массы трудового казачества (то есть казака-середняка) несомненна. Однако в приведенных нами рассуждениях Троцкого также немало сознательных передержек. Миронов шел с Красной армией не только на юг. Дивизия Миронова с ожесточенными боями отступала летом и осенью 1918 года и на север – под натиском белоказачьей Донской армии. И теперь, летом 1919 года, Миронов «не переметнулся» на сторону «более сильного Деникина», а поднял свой корпус, чтобы вести его на войну с Деникиным. Политическая неустойчивость казака и крестьянина-середняка несомненна. Однако весной и летом 1919 года политическое поведение казачества решающим образом определялось той ошибочной и преступной политикой расказачивания, которая была, к сожалению, трагической реальностью, а вовсе не продуктом каких-то «подлых слухов», распускаемых Деникиным или Красновым. Именно эта глубоко неправильная и вредная политика толкнула значительную часть трудового казачества в лагерь Деникина. Но Миронов удержался, хотя и остановился на распутье. Его мысли, его состояние, его отчаяние хорошо видны из одного сохранившегося в наших архивах частного письма к друзьям – Фоме Кузьмичу Шкурину и Ивану Николаевичу Карпову, которое он написал незадолго до выступления из Саранска. Рассказав в этом письме о ставших ему известными тайных инструкциях и практике расказачивания, которые вызвали восстания казаков на Дону и Урале, Миронов пишет: «И вот спала пелена с глаз. Что делать, не знаю. Душа не мирится с мыслью, что теперь будем завоевывать Дон и смотреть, как начнут истреблять наше бедное, темное казачество, а оно, вынужденное свирепостью новых вандалов, будет сжигать свои хутора и станицы. И неужели сердце при виде этой адской картины не содрогнется и посылаемые несчастными людьми проклятия пройдут мимо нас? С другой стороны, Деникин и контрреволюция. Здесь рабство трудовому народу, против которого мы год проборолись и должны бороться до уничтожения. И вот стоишь, как древний русский богатырь, на распутье: направо поедешь – будешь убит, налево поедешь – конь погибнет, прямо поедешь – и сам и конь погибнете… Что делать?.. Помозгуйте сами, помозгуйте с верными людьми. А я, наверное, спасаться прибегу в 23-ю дивизию»[591]. Мы видим, таким образом, что действительность была тогда, летом и осенью 1919 года, гораздо сложнее примитивных социологических построений Троцкого.

Но вернемся к Балашовскому делу. Следствие по этому делу было коротким, и не только потому, что всякое следствие в те времена было не слишком продолжительным. Миронову и его соратникам нечего было скрывать, и они обо всем, что знали и думали, откровенно сообщили следственной комиссии.

Заседания Чрезвычайного революционного трибунала по делу Миронова начались 5 октября 1919 года и продолжились три дня. Судебные заседания были открытыми. На процессе присутствовали: от Казачьего отдела ВЦИК – Макаров, от Президиума ВЦИК – Степанов и от Прокуратуры РСФСР – Крыленко. Открывая первое заседание, председатель трибунала Полуян зачитал обвинительный акт.

В этом документе говорилось:

«На скамье подсудимых Миронов, бывший командир Донского корпуса, и командный состав. Суть дела в следующем: 24 августа по приказанию Миронова из Саранска выступил его корпус в составе нескольких полков, корпус двигался по направлению к 23-й дивизии. Таковому выступлению Донского корпуса предшествовали следующие обстоятельства: 22 августа без ведома и даже вопреки желанию и воле РВС корпуса устраиваются Мироновым митинги, на которых он в своих речах выступает против Коммунистической партии, обвиняя ее в преступных действиях, вредно отражающихся на стране, и заявляет, что он намерен выступить на фронт. На митингах он спрашивает командный состав, кто из них желает идти с ним. В большинстве своем командный состав изъявляет желание идти с ним, и только часть отказалась от выступления и осталась в Саранске».

Далее в обвинительном акте излагаются воззвания Миронова (приведенные в предыдущем разделе), причем подчеркиваются его слова о «необходимости свалить Коммунистическую партию». Излагается также содержание переговоров Миронова со Смилгой непосредственно перед выступлением из Саранска. В обвинительном акте нет никаких обвинений насчет возможных связей Миронова с Деникиным. Здесь говорится: «С какими же целями шел Миронов на фронт? В следственном материале имеются данные, что Миронов шел спасать фронт. У него было как бы две задачи: с одной стороны, помочь фронту, с другой – вести войну с Коммунистической партией, вести, так сказать, войну на два фронта, и этот лозунг красной нитью проходит во всех его заявлениях». В обвинительном акте указывается, что в пути следования у Миронова было несколько боев с красноармейскими частями, в результате которых с обеих сторон были убитые и раненые. Для затруднения операций против своего корпуса Миронов отдавал приказания рвать телеграфные и телефонные провода. «Имеются сведения, что в пути Миронов арестовал коммунистов и некоторых крестьян. Правда, он затем и отпускал их». Обвинительный акт излагает далее обстоятельства ареста коммунистов Букатина и Лисина, которых Миронов объявил заложниками и которым удалось бежать лишь через несколько дней. «Для ликвидации мироновщины, – говорят далее составители обвинения, Советской власти понадобилось огромное напряжение сил, были мобилизованы буквально десятки тысяч войск, и так как кавалерии было мало, приходилось снимать пехоту, отрывать ее от фронта, загружать железнодорожные пути, что наносило явный ущерб нашему положению на фронте. С другой стороны, выступление Миронова, поскольку оно стало известным красноармейским частям, несомненно, вносило некоторую нервность в их настроение, чем не мог не воспользоваться наш противник. Итак, перед нами наличность явного предательства и измены»[592].

Затем в обвинительном акте излагаются факты, относящиеся к участию других обвиняемых по этому делу командиров.

После оглашения обвинительного акта начался допрос обвиняемых. Ниже приведены отдельные выдержки из допроса Ф. К. Миронова.

«Председатель. Подсудимый Миронов, вы слышали, в чем вы обвиняетесь?

Миронов. Слышал.

Председатель. Признаете ли вы себя виновным?

Миронов. По всем предъявленным пунктам, за исключением некоторых деталей, признаю себя виновным, но прошу во время судебного процесса выслушать мою исповедь… я говорю это не для того, чтобы подкупить суд, а чтобы уйти в смерть с определенным взглядом, что я очищен, и только это заставляет меня искренне раскаиваться и сознавать свою вину.

Председатель. Вы можете воспользоваться данным вам временем. Что можете сказать в свое оправдание?»

Отвечая на вопрос Полуяна, Миронов рассказал о том, как он в 1917 году встал на платформу Коммунистической партии и боролся с контрреволюцией. «Я всегда выступал, – заявил Миронов, – в защиту Советской власти, разъяснял платформу Коммунистической партии, как я сам ее понимал, сперва в полку, а затем на Дону – населению. Ко всему этому я душевно стремился, что известно трибуналу и что сквозит во всех моих речах, вплоть до 22-го числа, до того рокового случая в Саранске. Здесь, после того как я был объявлен вне закона, у меня стали проявляться болезненные выступления против отдельных членов Советского правительства, которые своими поступками вредили авторитету партии и служили на руку контрреволюции». Миронов подробно рассказал о своей борьбе с Красновым летом и осенью 1918 года, о той тяжелой атмосфере, которая сложилась в Донском корпусе в Саранске. Свое выступление на фронт Миронов объясняет полученными им известиями о падении Тамбова и Козлова. «Я решил выступить с наличными силами на фронт, убежденный, что я своим выступлением в любом месте остановлю фронт. Вот тот толчок, который заставил меня выступить на фронт, спасать его, вот моя единственная цель, давно назревшая». «Я предлагал полкам остаться, тем, которые бы не хотели идти со мною, сказав, что я отправлюсь один, но они сказали, что они также пойдут сражаться за Советскую власть, пойдут спасать фронт. Такой ответ еще больше убедил меня, что необходимо идти на фронт и что я своим появлением, если положение фронта было действительно критическое, спасу его, а потом у меня мелькало сознание, что победителя не судят, поймут мои душевные страдания и объявят меня законным гражданином Советской Республики».

Отвечая на другие вопросы председателя трибунала, Миронов рассказал о своей революционной деятельности в 1906 году и после Февральской революции.

«Председатель. Вы грозили арестовать коммунистов?

Миронов. Это был просто тактический шаг, так как я не хотел, чтобы кто-нибудь мешал мне на пути. Я сперва объявил, что Букатин и Лисин будут расстреляны, но затем отдал приказ, чтобы этого не делали, так как я в принципе против смертной казни; мною не был расстрелян ни один из арестованных коммунистов…

Председатель. Призывали ли вы устно или печатно к свержению Советской власти?

Миронов. Я откровенно говорю, что злого намерения к свержению существующей власти у меня не было никогда и только вырвался призыв к видоизменению Советской власти…

Председатель. А ваши прокламации к красноармейцам, где вы говорили: “Долой самодержавие комиссаров, да здравствует подлинная народная власть”, что вы о них скажете?

Миронов. Я выпустил эти прокламации после того, как прочел приказ, объявляющий меня изменником…

Председатель. Говорили ли вы, что Коммунистическая партия поставила себе цель истребить казачество, что Коммунистическая партия послала политических работников, которые ехали на Дон, чтобы казнить и расстреливать казаков?

Миронов. Да, в письме к товарищу Ленину я упоминал об этом.

Председатель. Имели ли вы какие-нибудь документы, устанавливающие наличность преступления и безобразий, творимых на Дону?

Миронов. При вызове меня на Дон я встретился с бывшим командующим девятой армией, который и передал мне, что все восстания на Дону нужно приписать политике наших коммунистов. Он мне передал о многочисленных фактах арестов, избиений и расстрелов казаков.

Председатель. Я вас спрашиваю не о фактах, а о том, имеете ли вы на руках документы, устанавливающие эти факты?

Миронов. Таких документов не было…

Председатель. Вы говорите, что имели в виду местных коммунистов, коммунистов на фронте, вредивших там. А что вы скажете, когда вы называли Троцкого Бронштейном?

Миронов. Это особенный вопрос. Когда после октябрьского переворота я стал на сторону Советской власти, Краснов меня называл все время предателем; я же, будучи на Дону, все время разъяснял казакам о значении нового строя, говорил о Советской власти, о новой форме правления, в которой будут участвовать все трудящиеся, и казаки, слушая меня, соглашались со мной и охотно шли на сторону Советской власти. Когда же увидел те безобразия и бесчинства, которые творились коммунистами на Дону, я почувствовал себя предателем по отношению к тем, которым я говорил про Советскую власть и призывал служить ей. Я считал, что Троцкий является руководителем такой политики на Дону, и мне стало больно, что в центре так относятся к казачьему вопросу, и, называя Троцкого Бронштейном, я не имел в виду разжечь национальную рознь.

Председатель. Что же, вы приписывали такую политику Троцкому как политическому вождю или как еврею?

Миронов. Как еврею, я признаю свою ошибку.

Председатель. Вы стараетесь доказать, что вы не были против идейных коммунистов, но, между прочим, вы писали, что причину гибели революции нужно видеть и в преступлениях господствующей Компартии, вызывающей общее недовольство широких масс, и поэтому остается единственный путь – свалить эту партию. Так говорится в вашем приказе-воззвании по Донскому корпусу. Как вы это объясните?

Миронов. Я не заявлял прямо того, чтобы свалить центр. Приближаясь к фронту, я во многих местах слышал, как крестьяне прямо говорили, что не будут защищать коммунистов. Видя такое недовольство, я счел своим долгом довести это до сведения товарища Ленина, который не был осведомлен об истинном настроении широких масс. И, посылая ему телеграмму, я был далек от мысли повредить революции, я излагал товарищу Ленину только свой взгляд, указывал на необходимость изменения политики, создания прочного красноармейского фронта. Насколько наши вожди неосведомлены об истинном положении дел, я убедился из того, что когда я спросил, получена ли была моя телеграмма, то оказалось, что она даже не была расшифрована. Такое отношение недопустимо. В то время когда я подал голос своей наболевшей души, в такой ответственный момент товарищу Ленину не было даже доложено о моей телеграмме. Я еще раз повторяю, что я не имел в мыслях свалить центр, а только нежелательные элементы.

Председатель. Отдавали ли вы себе отчет, что ваши действия могут вредно отразиться на нашем положении на фронте?

Миронов. Отдавал, но я никак не думал, что мое выступление примут так близко к сердцу и сочтут меня изменником.

Смилга. Скажите, когда вы выступали на фронт со своей частью, вы имели в виду, что Советская власть воспротивится этому, и если вы имели в виду защиту фронта, то логично ли было с вашей стороны защищать этот красный фронт, устраивая фронт в тылу Советской власти, и, как офицер, подумали ли вы об этом?

Миронов. Конечно, я действовал нелогично, я признаю себя виновным, но поймите мое душевное состояние, поймите ту атмосферу, которая окружала меня в течение семи месяцев. Мне крайне больно, что я не исполнил вашего приказа и выступил на фронт, но поверьте, что злого умысла в этом не было и все, что я делал, я делал в целях укрепления Советской власти, – возьмите мою телеграмму от 24 июня, разве там каждое слово не дышит желанием указать на слабые места Советской власти?

Председатель. В телеграмме Ленину от 24 июня вы писали, что необходимо создать народное представительство. Что вы понимали под этим?

Миронов. А понимал я так, что представители от трудового крестьянства имели бы близкое соприкосновение к Советам и оповещали бы и осведомляли массы о том, что там делается.

Председатель. Вы такого мнения, что существующие Советы не отражают голоса населения на местах?!

Миронов. Да, не отражают.

Председатель. А в центре и подавно?

Миронов. О центре не берусь говорить и говорю только об окраинах.

Председатель. Значит, по-вашему, народное представительство должно заменить собой Советы?

Миронов. Нет, я понимаю не так, народное представительство нужно для того, чтобы услышать голос народа с мест о его нуждах.

Председатель. Что же, по-вашему, между центром и местами есть какой-то разрыв?

Миронов. Да, есть средостение. Среди крестьянского населения большое недовольство, они заявляют, что у них забирают коров, лошадей, продукты, и нельзя найти виновного»[593].

Председатель трибунала Полуян задал еще несколько вопросов Миронову и затем перешел к допросу остальных подсудимых: К. Булаткина, П. Карнеева, Я. Фомина, В. Шишова, Е. Дронова, И. Иголкина и других. Большинство из них не признали себя виновными, они считали, что идут воевать за Советскую власть. Некоторые из обвиняемых ссылались на незнание того, что Миронов объявлен вне закона, и потому они подчинялись его приказам. Кое-кто просто ссылался на свою темноту и непонимание обстановки. При этом один из подсудимых – Григорьев подтвердил, что коммунисты Лисин и Букатин действительно намеревались в Саранске убить Ф. К. Миронова. Григорьев был с ними в приятельских отношениях, и они поделились с ним своими планами. Григорьев немедленно сделал об этом заявление Миронову. Я. Полуян спросил Григорьева: «Почему же вы сейчас же побежали к Миронову, как только услышали, что на него готовится покушение?» «Всякий бы так сделал», – ответил Григорьев[594]. Допрошенный в качестве свидетеля Лисин заявил, однако, что он не помнит, о чем у него был разговор в Саранске с Букатиным и Григорьевым. Он подтвердил, что весной 1919 года был председателем Усть-Медведицкого окружного трибунала и что через трибунал прошло более 600 человек. Однако, по словам Лисина, расстреливали только атаманов, офицеров и казаков, добровольно вступивших в войска Краснова. Затем Лисин пытался в своих показаниях всячески опорочить Миронова, он показал, например, что Миронов якобы заявлял, что он «снесет с лица земли Пензу со всеми сидящими в ней вампирами, проливающими невинную кровь, вроде Смилги»[595]. Миронов, однако, сказал, что он никогда не делал таких заявлений. Лисин сказал также, что, находясь под охраной в обозе, он сам слышал, что Миронов говорил идущим в обозе казакам, что корпус идет на «жидовско-европейский фронт» (?). Но Миронов опроверг эту ложь, показав, что он при движении корпуса все время шел впереди частей и никогда не был в обозе[596].

Допрошенный трибуналом в качестве свидетеля член РВС корпуса Скалов подтвердил: перед выходом корпуса из Саранска на большом митинге по этому поводу Миронов разрешил Скалову выступить перед казаками с опровержением доводов Миронова. «Я взошел на трибуну и по возможности объяснил казакам, что их выступление на фронт незаконно. Я указал им на позднее формирование нашего корпуса, как на причину нашего медленного формирования, что мы на днях выступим на фронт драться против Деникина; говорил им, что всякое военное выступление, всякая война должна подчиняться определенным правилам и приказам и что так как ваше выступление не по приказу, то вы объявляетесь вне закона»[597]. Однако большинство казаков и командиров не поддержало Скалова и пошло за Мироновым.

В качестве свидетелей трибунал подробно допросил политработников Донского корпуса: Ларина, Ковалева, Болдырева и других, а также представителей Казачьего отдела ВЦИК Степанова и Макарова.

На заседании трибунала 6 октября 1919 года были оглашены письменные показания свидетелей Праздникова, Матвеенко, Изварина и некоторых других. Затем по просьбе Миронова было оглашено его письмо к Ленину. Крайне важным было показание комиссара Казачьего отдела ВЦИК т. Макарова, который вместе с Ф. К. Мироновым был на приеме у Калинина и Ленина.

Макаров сказал: «Когда Миронов приезжал в Москву и был у Калинина и Ленина, там присутствовал и я. Нужно сказать, что на меня Миронов, будучи оторванным от центра, в политическом отношении произвел впечатление младенца. Калинин сказал Миронову: “Если представители Советской власти на Дону делают ошибки, то будем привлекать представителей казачьих низов к советскому управлению. Революция трудное, большое дело, но в конце концов только Советская власть выведет на дорогу”. Миронов согласился со словами Калинина, и я подумал, что если он согласился, то будет стоять твердо. Когда у Ленина коснулся вопрос относительно ревкомов, Ленин сказал, что ревкомы, по возможности, должны быть заменены местными Советами. Ленин коснулся речи Миронова в Усть-Медведицком округе, где он говорил против коммунистов. Миронов ответил, что он действительно произносил речь перед казаками в 1918 году, но что он там говорил не против Советской власти и идейных коммунистов, а против лжекоммунистов»[598].

В качестве обвинителя на процессе выступил И. Т. Смилга. В своей речи Смилга, в частности, сказал следующее: «Я обвиняю бывшего казачьего полковника Миронова и всех его соучастников в том, что во время войны Советской власти с Деникиным они, занимая ответственнейшие посты в нашей Красной Армии, подняли вооруженный мятеж против Советской власти». Рассказав о своих переговорах с Мироновым по прямому проводу, о запрещении выступать из Саранска, о предупреждении, что Миронов будет объявлен вне закона и против него будут двинуты сильные части, Смилга сказал далее, что Миронов не внял его предупреждениям и приказам и что «с точки зрения военной, с точки зрения поведения высшего начальника, который должен был показать пример дисциплины войскам, для Миронова нет оправдания. Поэтому выступление его более чем преступно. Миронов великолепно знал, что за такое самовольство он подлежит расстрелу. Он и его помощники, конечно, тоже не могли не знать, что, идя на такое дело, они совершают крупнейшее преступление против Красной Армии, против воинской дисциплины, против всего того, что поддерживает наши силы на многочисленных фронтах Республики. Теперь остановлюсь на личностях, действующих в этом предприятии. Возьмем Миронова. Здесь на суде он чересчур скромен. Он раскаивается. Он говорит о том, что человек он неуравновешенный, что его, так сказать, толкнули на это дело, что, совершая это преступление, он не отдавал себе отчета. Он надеялся стать народным героем, чем-то вроде русского Гарибальди, разбить Деникина и отстранить ненавистных коммунистов. Тогда он умел даже грозить… Ему казалось, что он народный вождь, что за ним сила, что он может что-то такое сделать. Он забывал, что заставляет своими действиями Советскую власть снимать с фронта красноармейские части для борьбы с ним. Все заглушалось чувством гордости, власти, возможностью блеснуть, хоть и ненадолго. Анализируя весь материал по делу Миронова, я пришел к выводу, что перед нами не орел, а всего лишь селезень, ибо приемы, при помощи которых он увлекал своих солдат, не приемы вождя… Невольно напрашивается сравнение Миронова с блаженной памятью Керенским, который, задыхаясь, говорил: “Если вы мне не верите, я застрелюсь”. Миронов обращается к своим казакам с такою же речью, и наэлектризованная масса, конечно, кричит: “Мы за тобой, мы на все готовы” и т. п.». Крайне резко отозвался Смилга и обо всех других обвиняемых, назвав приближенных к Миронову командиров и казаков «янычарами». «Имеем ли мы право судить Миронова? – сказал далее Смилга. – Может быть, он наш непосредственный классовый враг, вроде господ из национального центра или тех, кто бросает бомбы в наших товарищей. Тогда он мог бы сказать: вы можете меня уничтожить, но не судить. Своего классового врага не судят. Он был бы прав. Но здесь другое дело. На скамье подсудимых сидит вовсе не кадет. Перед нами человек, который ведет начало своей политической деятельности с октябрьского переворота. Он одна из ветвей октябрьской комбинации, и поэтому мы имеем право безусловно судить его, как изменника Советской власти… Товарищи, вы все знаете, что уже почти два года смысл и суть нашей революции заключается в борьбе крайностей: рабочего класса, партии коммунистов и Советской власти, с одной стороны, и буржуазной контрреволюции – Деникина, Колчака, Юденича, – с другой стороны. Все попытки соглашательских партий, попытки учредиловцев, попытки всяких “рад” и т. п. найти какую-то среднюю линию до сих пор оказались тщетными. Мы знаем, и всякий это может проверить на тысяче фактов, что всякая борьба, поднятая против Советской власти, железной, неумолимой логикой вещей вела к Деникину, к контрреволюции. Против нас поднимали восстание чехословаки, левые эсеры, демократические группы меньшевиков и прочие. Все эти группы оказались в конце концов в объятиях Деникина, который смел их всех с дороги. Только он, один решительный и сильный противник, или Советская власть выйдет победителем из этой страшной, колоссальной борьбы. Казалось бы, что после такого опыта всякий, пытающийся выступить на политическую арену якобы для защиты интересов многочисленного крестьянства и казачества, должен был бы сугубо взвесить каждый свой шаг, хорошенько обдумать каждое свое действие. Не раз он должен был задать себе вопрос: хорошо ли я делаю, куда и зачем я иду, куда меня влекут события? Тот, кто этого не сделал, – преступник.

Кто в революционное время играет головами своих подчиненных, тот не вождь, а авантюрист. Авантюризмом дышит все предприятие Миронова…»

Смилга высмеивает далее попытку Миронова привлечь на свою сторону «зеленых» и дезертиров. Протесты Миронова против расстрелов и смертных казней Смилга называет «толстовской полусентиментальной мелодрамой». Ссылки Миронова на тяготы и недовольство крестьян Смилга называет «жалкой демагогией, рассчитанной на невежество масс», ибо к разорению страны коммунисты не имеют никакого отношения – это результат четырехлетней империалистической войны и действий контрреволюции. Советская власть не может обойтись сейчас без принудительного набора в Красную армию и принудительной продразверстки, ибо без этого невозможно победить генеральскую контрреволюцию. При этом Смилга ничего не говорил о тех искажениях линии партии в отношении среднего крестьянства, которые получили массовое распространение на местах и которые не раз резко критиковал В. И. Ленин как явление крайне вредное для советской власти.

Смилга ничего не говорил о больших заслугах Ф. К. Миронова в боях на Южном фронте в 1918–1919 годах. Зато он не скупился на всяческие оскорбления, называя Миронова «развращенным политическим недоноском». Его огромную популярность среди донского казачества Смилга объяснял лишь тем, что Миронов «купил эту популярность дешевой демагогией, дешевым приспособлением к темному казачеству, которое он отпускал домой с конями и седлами».

Смилга все же не смог в своей речи полностью обойти вопрос о преступлениях, совершенных весной 1919 года на Дону органами советской власти. «Теперь о зверствах на Дону. Из следственного материала видно, – признал Смилга, – что зверства имели место. Но также видно и то, что главные виновники этих ужасов уже расстреляны. Не надо забывать, что все эти факты совершались в обстановке гражданской войны, когда страсти накаливаются до предела. Вспомните французскую революцию и борьбу Вандеи с Конвентом. Вы увидите, что войска Конвента совершали ужасные поступки, ужасные с точки зрения индивидуального человека. Поступки войск Конвента понятны лишь при свете классового анализа. Они оправданы историей, потому что их совершил новый прогрессивный класс, сметавший со своего пути пережитки феодализма и народного невежества. То же самое и теперь. Вы это также должны понять. Вы говорите о Марксе, но смею вас уверить, что вы ни одной строчки не читали».

В заключение своей речи И. Т. Смилга сказал: «Перед нами преступник, болтающий о счастье человечества, а на деле открывающий Мамонтову дорогу на Москву. К таким людям у нас не должно быть жалости. Сор мелкобуржуазной идеологии должен быть сметен с пути революции и Красной Армии. Я считаю, что по отношению к Миронову и его соучастникам должна быть применена самая суровая кара; ознакомясь со всем следственным материалом и судопроизводством, которое протекало здесь, я требую для Миронова, всего командного состава и всех комиссаров и коммунистов, шедших с ними, – расстрела. Для всех солдат комендантской сотни, так называемых янычар, вину которых разобрать нельзя, но которые, безусловно, виновны, при помощи их Миронов вел свои войска, они составляли личный конвой его, требую расстрела через десять по списку. По отношению к остальным красноармейцам – расстрела через двадцать по списку, с зачислением остальных, которые не будут оправданы по суду, – в тыловое ополчение, с тем, чтобы в случае их примерного поведения – перевести их обратно в Красную Армию»[599].

Суд над Мироновым был организован как показательный, и поэтому кроме обвинителя в судебном заседании участвовал и защитник, общий для всех подсудимых. Этот защитник, т. Рыбаков, выступил на суде сразу же после И. Т. Смилги. Из речи защитника ниже приведены в основном те места, в которых он говорит о Ф. К. Миронове.

«В чем обвиняется эта группа людей, защиту которых вы мне поручили? – в начале своей речи задал вопрос Рыбаков. – Я много думал над всем этим делом и в результате могу опять спросить – в чем они обвиняются? До сих пор мы знали и обвиняли людей, бегущих с фронта, теперь же обвиняем группу лиц, которые пошли на фронт. Кого же мы здесь обвиняем? Не селезня, как сказал обвинитель. Перед нами лев революции. С самого начала Советской России он бился в рядах защитников революции, он бился честно два года, и как бился! Обвинитель говорил нам о фактах всем известных, но не оглашенных. Этот селезень, повторяю, бился с самого начала пролетарской революции. Правда, он не совсем представлял себе политическую программу, он не мог разобраться во всех тонкостях политики, как в этом разбирается обвинитель, очевидно старый партийный работник, которого нам было приятно слушать, но лев революции разбирался во всех этих вопросах сердцем, он сердцем почувствовал, что партия несет то, что нужно обездоленному трудящемуся классу. Он понял это сердцем и в доблестных боях эту свою сердцем воспитанную мысль проводит в течение нескольких лет своей жизни. Где случится беда на красном фронте, где белогвардейские банды расстроят наш фронт, туда стремится этот селезень, ему доверяют в такой ответственный момент, на него возлагают надежды, и он оправдывает их. Позвольте вам напомнить, когда в прошлом году наши красноармейские части на хоперском направлении не смогли прорваться через проволочные заграждения, вот этот самый селезень ударил в тыл неприятелю, прорвал его и очутился под Новочеркасском. Разве это селезень, который в дальнейшем своем движении дошел до Смоленска? Так в чем же провинился этот человек, который сейчас стоит перед нами в качестве подсудимого? А вот в чем, что он, как боец Красной Армии, был плохой политик, он плохо разбирался в политической атмосфере, которая его окружала, и как боец был прям в своих поступках. Человек цельный, у которого что на сердце, то и на деле, не скрывающий своих мыслей… Никаких темных, недоговоренных мыслей. В боях он отдавался им всецело, думая только о Советской России, он не изменил своим принципам, боролся за Советскую власть, стремился ее поддержать; когда же он оглянулся кругом и увидал, что на Советскую Россию надвигается большая беда, что в то время когда Красная Армия и красное казачество побеждает белогвардейцев путем страшных усилий, в тылу нарождается фронт, от которого Красная Армия может погибнуть, а с ней и вся Советская Россия. Беда, фактически доказанная здесь путем свидетельских показаний, что на Дону со стороны внутреннего управления дело обстоит неладно, что там происходили большие бесчинства, от которых, как я говорил, могли бы погибнуть все успехи нашей доблестной Красной Армии. Миронов, видя все это, чувствуя, что все эти ошибки необходимо исправить как можно скорее, пишет Ленину докладную записку, где указывает на творящиеся на Дону безобразия. Он кричит – беда идет, в результате все наши успехи сойдут на нет, но голос его слабо слышен. Ему говорят, что в центре не забывают Дона, издают приказы, но ведь дело не в том, чтобы издавать приказы и писать, а в том, что все эти безобразия все-таки продолжаются, несмотря ни на какие приказы. Верный себе, Советской России, Миронов из глубины души кричит: “Так нельзя дольше жить, помогите что-нибудь для облегчения создавшегося положения”; бросается туда-сюда, но его, верного сына Советской России, гонят с фронта, говорят ему: “Иди в тыл, сиди в Саранске на тыловой работе”. Ему поручают формирование корпуса. Миронов не видел в этом поручении почетной ссылки, он еще верил и надеялся, что в нем ценят старого, опытного бойца и дадут ему еще раз возможность помочь Красной Армии своим опытом и знанием Дона. Он этого не понял, и, измученный, нравственно истерзанный нечеловеческой борьбой, которая вконец расшатала его нервную систему, Миронов – эта цельная натура – зачудил. Вот взгляд на то, что произошло с Мироновым по выходе из Саранска. Его сердце – сердце старого, опытного борца не могло быть спокойно, когда он видел, что положение на фронте опасно, что корпус его задерживается в тылу, он пошел больной, непонятый, он не исполнил данного ему приказа не выступать на фронт. И с этой точки зрения нужно понять все действия Миронова, а не подходить к ним с теми широкими политическими предложениями, с какими подходил обвинитель. Какую же можно приписать Миронову борьбу с Советской властью, когда он с самого начала Советской власти защищает ее и борется против ее врагов. Достаточно только прочитать между строк во всех его печатных произведениях, и можно убедиться, что он все время говорит – надо подходить любовно к проведению Советской власти на местах, нужно подходить постепенно, не надо излишеств, крайностей и безобразий, и Дон, реакционный Дон, воспитанный самодержавием Дон, поймет Советскую власть и станет верным сыном этой власти. Вот причина всего этого дела, и не нужно искать здесь каких-то заговоров и скрытых поступков… Старый боец заскучал на покое, пошел служить Советской России, правда, не исполнив военного приказа – не идти на фронт. Он шел на фронт сражаться…» Далее Рыбаков говорит о других подсудимых, также храбрых и преданных бойцах Красной армии, и призывает проявить к ним снисхождение. В конце своей речи Рыбаков сказал: «…Каждого из обвиняемых и преступление каждого из них нужно рассматривать не с исторической точки зрения, не с точки зрения нарушения политической программы, а посмотреть на них, как на простых людей, опытных бойцов, слабо разбирающихся в политической обстановке и мало знакомых с партийной программой, с этой точки зрения вам и нужно смотреть на них и подойти к разрешению этой тяжелой задачи. Ведь нужно признать, что это движение, руководимое Мироновым, вызвано действительно исторической обстановкой на Дону, действительно тяжелыми событиями и безобразиями, творимыми на Дону. Из истории мы знаем, как лучшие сердца не могли молчать, видя вопиющие несправедливости в своей стране. Мы знаем, как наш великий мыслитель Толстой закричал: “Я не могу больше молчать”. Так и Миронов, будучи не в силах равнодушно смотреть на безобразия, чинимые на Дону, закричал от всего сердца, и его услышали. И кто знает, не было ли вызвано этим криком известное обращение центра к казакам. И мы знаем, что за последнее время политика Советской власти изменилась в отношении к казачеству. В газете “Красный пахарь” от 11 сентября Троцкий пишет, что политика по отношению к казачеству будет изменена, будут считаться с бытовыми условиями Дона. Все это говорит, что Миронов был исторически прав, закричав и заявив, что дальше так не может продолжаться, и в этом его великая заслуга, которую вам необходимо оценить. Миронов закричал, и крик его пробудил к излечению одной из язв Советской России. В этом его заслуга, и за эту заслугу его можно помиловать. И я, как защитник людей, прошу вашего великого снисхождения, прошу вас сердцем взвесить все обстоятельства этого процесса, вдуматься и тогда уже вынести свое решение»[600].

После речей обвинителя и защитника обвиняемым была предоставлена возможность произнести свое последнее слово, Ф. К. Миронов в своем последнем слове, в своей, как он мог думать, последней речи сказал:

«Граждане судьи! Когда я очутился в камере № 19, когда захлопнулись двери… этого каменного мешка, сразу как будто и не понимаешь в чем дело: всю жизнь отдал революции, а она посадила тебя в тюрьму, всю жизнь боролся за свободу, и в результате ты лишен свободы. Обвинитель здесь приписывает мне какую-то особую скромность, но я хочу наконец, чтобы меня поняли, поняли не как скромного человека, спасающего свою шкуру, ибо я ее никогда не спасал там, где голос совести этого не требовал.

В этом каменном мешке я, быть может, впервые задумался свободно, не было ни одного врага около меня, ни одного человека, который мешал бы мне, и, может быть, впервые этот каменный мешок заставил меня взять книгу более серьезного содержания. Смилга здесь сказал, что я незнаком с Марксом. Да, я не знаю его, но там я впервые прочел небольшую книгу о социальном движении во Франции, и я совершенно неожиданно для себя напал на одно определение, характеризующее таких людей, как я. Дело в том, что во Франции были социалисты, озабоченные мыслью о справедливости, всюду и везде искавшие ее, и люди эти были в высшей степени искренние, но лишенные научных знаний и методов. И тогда товарищ Смилга говорил, что я должен был понимать и знать все последствия своего выступления, – я вполне искренне говорю, что если бы у меня были такие же политические воспитатели, как товарищ Смилга и другие, то я бы мог быть прекрасным вождем в политическом отношении, подобно тому, каким я являюсь в военном деле. Люди, лишенные научных знаний, чувством и сердцем ищущие и стремящиеся к справедливости, называются социалистами-эмпириками: таким как раз являюсь я, в этом мое несчастье, и я прошу Ревтрибунал прислушаться к этому. Я совершенно искренне говорю это. Не стану много распространяться об этом, тем более что многое уже известно судебному следствию. Я скажу кое-что о тех революционных выступлениях, которые я совершал в течение своей жизни». Далее Ф. К. Миронов рассказал о некоторых фактах своей борьбы за справедливость в те годы, когда был еще рядовым казаком и унтер-офицером, о своем участии в революционном движении на Дону в 1906 году и в последующие годы.

В заключение своей большой речи Миронов сказал:

«В совершенном мной преступлении, которое вызвано всем ходом обстоятельств, я виновен и раскаиваюсь. В настоящее время проводится новое строительство Красной Армии, причем с большой настойчивостью, что необходимо, так как в противном случае сильной и крепкой армии не создать. Между прочим, я должен упомянуть, что, находясь в тылу в течение 7 месяцев, я почти ни одного приказа не читал… Оглядываясь на всю свою революционную деятельность и видя, что ты сейчас находишься под судом и обвиняешься в тяжелых преступлениях, невольно приходят на мысль слова песни: “Вы жертвою пали”. И. Т. Смилга настаивает на самом строгом наказании. Да, суд должен быть беспощадный, но в данном случае я просил бы вас с сердцем отнестись к этому процессу. Несмотря на то что ко мне относились до сих пор враждебно и сейчас не доверяют мне, но я заявляю, что я не против Советской власти, а обстоятельства были такие, которые сделали из меня не человека, а вещь, утратившую возможность отдавать себе отчет в своих действиях. Я просил бы Ревтрибунал не придавать особенного значения моим воззваниям и декларациям, так как они написаны мною в том состоянии, когда я не был человеком, а был вещью, и когда не я управлял собою, а обстоятельства управляли мною. Я уже говорил, что я опытный боец, но политически отсталый человек и не в состоянии разобраться во всех тонкостях политики и партийных вопросах. Указание на то, что я резко выражался, – это, конечно, могло быть, что можно объяснить моим болезненным состоянием. Я считал своим гражданским долгом, видя несправедливость и безобразия, творимые в Советской России, и видя, что это может привести к печальному концу, указать на все эти ошибки и недочеты. Я делал это совершенно бескорыстно… Мне тяжело принимать на себя кличку предатель, изменник; так меня называли белые, так меня называет теперь Советская Россия, между тем как я всегда боролся за нее и отстаивал только ее интересы.

Я уже не говорю о том, как я рос, в каких условиях проходили мои детские годы. Мундир с чужого плеча, обед с чужой кухни, и я рано стал понимать всю тяжесть и гнет бедности. Итак, вы видите, что я всю жизнь провел в желании помочь народу, облегчить его страдания, сам вышел из народа и отлично понимал его нужды и с первых дней революции и до сих пор не отхожу от народа. Не буду вдаваться в дальнейшие подробности, но все эпизоды моей жизни могли бы засвидетельствовать, что я всегда стоял за Советскую власть… Я прошу вас об испытании, дайте мне возможность остаться на позиции революционного борца и доказать, что я могу защищать Советскую власть. Дайте мне эту возможность, чтобы я мог защищать революцию в самые ее критические моменты. Окажите снисхождение к моему преступлению и вспомните о моем нравственном, душевном состоянии, в котором я находился в последнее время и о чем вам подтверждали свидетельские показания. Я закончил свое последнее слово. Вы видите, моя жизнь была крест, но если нужно его нести на Голгофу – я понесу, и хотите верьте, хотите нет, я крикну: “Да здравствует социальная революция! Да здравствует коммунизм!”»[601]

Объявленный после перерыва приговор Чрезвычайного трибунала был, однако, очень суров. Ф. К. Миронов и 10 человек из числа его ближайших соратников – командиров подразделений, а также ушедших с ним из Саранска коммунистов – были приговорены к расстрелу. Остальные обвиняемые были приговорены к различным срокам заключения.

В постановлении трибунала было также сказано, что вынесенный приговор окончательный, входит в силу немедленно и подлежит исполнению в 24 часа.

Приговор был выслушан спокойно. Только один Карнеев, по свидетельству Смилги, упал на скамью. Миронов попросил бумаги и чернил и разрешения провести последние сутки всем в одной камере. Все это было разрешено.

Через 12 дней, находясь уже в Москве в гостинице «Альгамбра», Миронов описал этот, как он думал тогда в Балашове, последний день своей жизни.

«После выслушанного приговора – в просьбе собраться нам в одну камеру, чтобы провести последние часы вместе, – отказано не было. Вот здесь-то, зная, что через несколько часов тебя расстреляют, через несколько часов тебя не будет, – крайне поучительно наблюдать таких же, как ты, смертников, сравнивать их состояние со своим. Здесь человек помимо своей воли сказывается весь. Попытки скрыть истинное состояние души бесполезны. Смерть, курносая смерть, смотрит тебе в глаза, леденит душу и сердце, парализует волю и ум. Она уже обняла тебя своими костлявыми руками, но не душит сразу, а медленно, медленно сжимает в своих холодных объятиях, наслаждаясь твоими душевными страданиями, выпытывает остатки борющейся воли. И все-таки, несмотря на холодное дыхание ее, несмотря на то что осталось жить несколько часов, некоторые из смертников и при такой обстановке умели гордо смотреть в ее глаза. Другие пытались это показать, напрягая остаток своих духовных сил, но никто не хотел показаться малодушным и не приходил в безнадежное отчаяние перед неизбежным роком. И себя, и нас всех старается, например, обмануть вдруг срывающийся с места наш товарищ, начинающий отделывать чечетку, дробно выстукивая каблуками по цементному полу камеры. А лицо его неподвижно, глаза тусклы, и страшно заглянуть в них живому человеку. Но его ненадолго хватает… На полу лежит смертник: он весь во власти ужаса. Сил нет у него бороться, и сил нет без глубокой, полной отчаяния жалости смотреть на него. В его глазах стоит один недоуменный вопрос: “За что же, за что…” Медленно, страшно тянутся минуты смертников, но и они сокращают путь к неизбежному. Приближается развязка, и смертники передают свои лучшие вещи в обмен товарищам, осужденным только к тюремному заключению…

Больше всего мы старались найти забвение в революционных и казачьих песнях. Словами из песни: “Ах ты, батюшка, славный Тихий Дон…” – мы прощались с теми, кого больше жизни мы все любили, из-за кого гибли… Но слышал ли нас наш родной Дон? Понял ли он нашу любовь, наше страдание за него?..

Песни сменялись новым упадком сил: постепенно в камере смертников затихал шум и сквозь наступившую тишину, казалось, слышалось постукивание костей курносой старухи, откуда-то снова выползавшей и всегда исчезавшей, лишь только кто-либо из нас проявлял признаки жизни… Упадок духа неимоверным усилием воли снова, хотя и медленно, опять поднимается, и опять оживает комната обреченных. То у одной стены, то у другой стоит кто-либо из смертников и что-то пишет… Это желание готовящегося к смерти выразить свои последние мысли в назидание живым. Как характерны эти надписи – последний голос человека, отходящего в юдоль, – “где нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания, но жизнь бесконечная”. Каждый выражает свою мысль соответственно со степенью своего умственного кругозора, политической зрелостью и самосознанием.

…Вот что перенесли мы, находясь в камере смертников. Это не тот страх смерти, когда в пылу сражения, среди треска пулеметов, свиста пуль и скрежета снарядов человек играет с опасностью, так как знает, что смерть его – дело случая. Он предполагает свою смерть. И смерть поэтому в бою не страшна: один момент и… все кончено. Но ужасно для человеческой души сознание близкой, неотвратимой смерти, когда нет надежды на случай, когда знаешь, что ничего в мире не сможет остановить приближающейся могилы, когда до страшного момента остается времени все меньше и меньше и наконец когда тебе говорят: “Яма для тебя готова”»[602].

* * *

Приговор над Мироновым и его соратниками не был, однако, приведен в исполнение. 7 октября, то есть в день окончания суда, И. Смилга получил телеграмму от Троцкого, в которой последний предлагал вынести Миронову «мягкий приговор», учитывая его поведение на процессе. Вероятно, под влиянием этой телеграммы Смилга сразу же после решения трибунала о расстреле Миронова и его ближайших соратников отправил в Москву в Политбюро ЦК РКП(б) телеграмму с просьбой об амнистировании Миронова и «мироновцев». В этот же день вечером Политбюро, рассмотрев телеграмму Смилги, приняло решение: Миронова и его соучастников не расстреливать, доставить их в Москву и предложить Смилге представить соображения о формах и условиях смягчения наказания[603].

8 октября И. Т. Смилга и весь состав Чрезвычайного трибунала обратился с телеграммой во ВЦИК с просьбой о помиловании осужденных.

Смилга писал позднее в своих воспоминаниях: «На второй день я и весь состав суда решили обратиться во ВЦИК с просьбой о помиловании. Надо было торопиться, так как надвигалось время приведения приговора в исполнение. Но прежде чем поднять этот вопрос, мы решили обратиться к приговоренным с требованием обязаться честным словом впредь честно служить Советской власти и революции. Свидание с Мироновым состоялось в канцелярии Балашовской тюрьмы, с остальными – в камере. За ночь Миронов сильно постарел. Когда я заявил ему, что буду ходатайствовать о помиловании, старик не выдержал и зарыдал. (Миронову в 1919 году было 47 лет, Смилге – 27 лет. – Р. М.) Старому солдату было легче проститься с жизнью, чем вернуться к ней. Когда мы подходили к камере остальных, то там прекратилось пение какой-то революционной песни. Мы вошли, кто-то из заключенных крикнул: “Встать. Смирно”. Люди повскакали с пола. Когда мы сообщили о цели нашего прихода, радостное возбуждение было велико. Возгласы “На Деникина!”, “Да здравствует Советская власть!” – заполнили камеру. Люди радовались возможности жить и бороться»[604].

Вечером 8 октября 1919 года состоялось заседание Президиума ВЦИК, на котором было принято решение о помиловании Миронова и его соратников.

Ответ ВЦИК пришел в Балашов 9 октября. В телеграмме ВЦИК говорилось:

«Ввиду ходатайства Чрезвычайного революционного трибунала, опирающегося на полное раскаяние подсудимых и сознание ими своей вины перед революцией и трудовым народом, Президиум ВЦИК постановил: Миронова и его соучастников, присужденных Чрезвычайным революционным трибуналом в Балашове к расстрелу по делу о восстании, – помиловать и приговор в исполнение не приводить»[605].

Это решение было объявлено осужденным 11 октября.

Узнав о своем и своих друзей помиловании, Ф. К. Миронов в этот же день написал заявление с просьбой принять его в члены Коммунистической партии, чтобы он мог отдать свою жизнь делу коммунистического строительства и укреплению Коммунистической партии в трудящихся массах, особенно среди казачества.

Отмена смертного приговора не означала еще отмены всякого наказания. Имеются свидетельства о том, что Ленин беседовал с некоторыми товарищами, вернувшимися из Балашова, расспрашивал их о Миронове. По-видимому, только в сентябре 1919 года Ленин прочел адресованное ему письмо Миронова от 31 июля 1919 года. По личному указанию В. И. Ленина Миронов и десять его соратников были привезены пока еще под конвоем в Москву. Для более подробного ознакомления с «делом Миронова» была создана комиссия во главе с Ф. Э. Дзержинским. Дзержинский несколько раз встречался и беседовал с Мироновым. Последний также встречался и беседовал с Е. Стасовой. Продолжал заниматься вопросом о судьбе Миронова и Смилга. Так, например, 16 или 17 октября Смилга сделал доклад на собрании коммунистов Саратова об уроках только что закончившегося судебного процесса.

«Товарищи, – сказал Смилга, – неделю назад в Балашове было закончено “дело Миронова”. Это дело носило особый характер. На скамье подсудимых не было ни одного белогвардейца, помещика, банкира. На скамье подсудимых сидели люди, которые входят в состав советской коалиции. Мы судили советский элемент. Бывший казачий полковник Миронов, перешедший на нашу сторону, командовал на Южном фронте одной из дивизий. 14 августа он поднял мятеж против Советской власти. Из города Саранска он двинулся со всеми казаками на фронт, отстранил комиссаров, не подчинился приказу Реввоенсовета Республики, сражался с красноармейцами и, наконец, с 400 казаками был пойман и направлен в Балашов для суда.

С военной точки зрения дело ясно: Миронов не исполнил боевого приказа, никаких смягчающих обстоятельств не было. Миронов и его соучастники оказались мятежниками. Ясно, что мы имели дело с изменой, и Чрезвычайный трибунал ни минуты не сомневался в том, что единственное наказание для них – смерть.

Но дело заключается в другом. В этом процессе, равного которому не было еще по своей глубине, возникает вопрос, что же толкнуло Миронова на такое преступление? Ведь Миронов не помещик, не белогвардеец… Миронов человек смелый, с большими боевыми заслугами, его соучастники имеют ордена Красного Знамени. В чем же дело?

Остановлюсь на его речи на суде, в которой он чистосердечно говорил о всех своих побуждениях. И я скажу, что он сделал это не из трусости, а из других соображений. Он разошелся с нашей партией прошлой весной по вопросу о нашей политике на Дону. Действия некоторых донских коммунистов были прямо преступны, и это удручающе подействовало на Миронова, он начал создавать свою собственную идеологию, Читая его воззвания, видишь, что здесь нет определенной программы, что это каракули, написанные политическим младенцем, но написанные отчетливо и твердо. Он поэтически пишет о Советской власти, но здесь встречаются выпады против коммунистов, против нашей продовольственной политики. Сидя в Саранске, он развивал свою идеологию советской середины. Он против Деникина, но хочет, чтобы РКП отказалась бы от пролетарской политики и сделала бы уступку среднему крестьянству. Он считает, что зеленоармейцы являются протестом крестьян против нашей крестьянской политики.

Он пишет письмо товарищу Ленину и указывает на те меры, которые, по его мнению, надо провести.

В это время он слышит о прорыве Мамонтова и думает, что наш фронт дрогнул, что Мамонтов разрезал нашу армию и она гибнет. Он винит в этом лжекоммунистов, митингует, накаляет казаков до крайности, ведет их против коммунистов. На суде пришлось разобраться во всем этом. Судить его только как военачальника не было возможности, ибо он является представителем среднего крестьянства. Нужно было представить этого искреннего вождя среднего крестьянства в его истинном положении. Безусловно, Миронов советски настроен, ему нравится товарищ Ленин, нравится захват земли у помещиков, но ему не нравятся коммунисты, хлебная монополия, он против лжекоммунистов. На вопрос суда – признает ли он себя виновным? – он отвечает: “Да, но прошу выслушать меня, ибо я раскаиваюсь!” Попытка встать между Деникиным и РКП оказалась невозможной – Миронов хотел быть русским Гарибальди, но оказался брошенным своими войсками на скамью подсудимых.

Я знаю, говорит он, что вы меня расстреляете. Я хотел бы очиститься от всего того, что ко мне прилипло. За неделю до суда прочел в “Правде” тезисы о политике на Дону и согласился с ними. Я хотел объединить массы, но оказался покинутым. И Деникин и вы считаете меня предателем, но ведь я стою за советскую власть, кто же я, наконец.

…Обвинитель требует смерти, говорит Миронов, другого выхода нет, я заслужил смерть, но я хочу заявить, что я ошибался, выбрал не тот путь. Не хочу защищать себя. Я хочу только уйти в могилу понятым, очищенным от предательства, ибо с Деникиным не имел ничего общего.

За ним говорили другие. Я бедный казак, говорил один из них, крестьянин, моя семья вырезана деникинцами. Я считаю, что обвинитель прав, требуя смерти, и я готов умереть.

Миронов и десять других были приговорены к расстрелу. Перед нами встал вопрос, выгодно ли Советской власти расстрелять представителей советской середины? И мы решили: нет, невыгодно, нецелесообразно. Вместе с трибуналом я обратился в Москву с предложением помиловать этого взбаламошенного, но истинного демократа-середняка и его соучастников. Я видел, как приговор был встречен красноармейцами, рабочими Балашова. Все угрюмо молчали, все признавали, что приговор справедлив, но всем мучительно хотелось спасти этого искреннего человека. Когда я сказал поседевшему за одну ночь Миронову, что поднят вопрос о его помиловании, он зарыдал, как ребенок, и дал торжественное обещание отдать остаток своих сил борьбе за Советскую власть. Другие приговоренные к расстрелу 10 мироновцев были совершенно ошеломлены вестью о помиловании, и только один из них вмиг ожил и высказал общее настроение: на фронт, на фронт, пойдем бить Деникина! Помилование середняка-крестьянина – вот политическое значение этого процесса».

Мы видим, что Смилга уже совсем иначе говорит о Миронове, чем он говорил недавно в качестве государственного обвинителя.

В протоколе собрания саратовских коммунистов приводятся далее некоторые ответы на вопросы.

«Вопрос. Требуя смерти Миронова, требовали ли вы предания суду лиц, совершивших преступления на Дону?

Ответ. Большинство лиц уже судилось, и многие из них, особенно преступники-коммунисты, уже расстреляны. Наша партия требует от всех членов, работающих на Дону, чрезвычайно бережно относиться к казачеству.

Вопрос. Не находите ли вы в связи с делом Миронова, что нами еще не все сделано для привлечения среднего крестьянства на свою сторону, что крайне важно для борьбы с Деникиным?

Ответ. Советское правительство в последнее время провело ряд важнейших мероприятий, направленных на улучшение быта крестьянина-середняка. Эти мероприятия должны широко использоваться нашими товарищами для агитации. Бережное отношение к крестьянству – основной лозунг переживаемого момента. Победа над Деникиным улучшает в равной степени положение как рабочего, так и крестьянина.

Вопрос. Какова дальнейшая судьба Миронова и где он?

Ответ. Вопрос еще не решен, Миронов находится сейчас в Москве.

Вопрос. Если помилован Миронов, может быть, будет помилован и Деникин? Смерть предателям!

Ответ. Я в своей речи объяснил разницу между Деникиным и Мироновым. Деникин – наш классовый враг и злейший контрреволюционер. Ему никакой пощады не будет. Миронов же сбившийся с толку середняк-демократ. Разница между этими людьми большая»[606].

20 октября 1919 года между Смилгой и членом РВС 9-й армии Белобородовым состоялся следующий разговор:

«Товарищ Белобородов! У аппарата Смилга. Я хочу узнать мнение Реввоенсовета о том, считает ли он возможным использовать Миронова на фронте, если да, то на какой должности?

Белобородов. Мы это предложение обсудим. Какой точки зрения держитесь вы и Москва о его использовании как политической величины?

Смилга. Я держусь того мнения, что его можно использовать в качестве начдива с придачей ему авторитетнейших комиссаров. Можно допустить и более широкое применение, например, командование двумя дивизиями. Считаю, что для казачества его появление на фронте имело бы значение. Москва определенной точки зрения не имеет и требует моих предложений.

Белобородов. Хорошо, мы обсудим и сегодня же сообщим. Есть ли еще что-нибудь?

Смилга. Ничего, до свидания.

Белобородов. До свидания»[607].

Как раз в эти дни Ф. Э. Дзержинский и Е. Д. Стасова доложили В. И. Ленину свои соображения и выводы по делу Миронова. Владимир Ильич вынес вопрос о судьбе Миронова и его товарищей на очередное заседание Политбюро, которое состоялось 23 октября 1919 года. Заседания Политбюро, как известно, тогда не протоколировались, поэтому содержание выступлений отдельных членов Политбюро нам неизвестно. Сохранилось только решение Политбюро, в котором записано следующее:

«§ 4. Вопрос о Миронове. Постановили:

1. Миронова от всякого наказания освободить.

2. Ввести его в состав Донского исполкома.

Ввиду того, что настоящее постановление принято двумя голосами (Каменева и Ленина) против Крестинского, предлагающего назначить Миронова на командную должность, при воздержавшемся Калинине, поручить Крестинскому выяснить по телефону мнение Троцкого. До переговоров с Троцким исполнение постановления не проводить.

3. Освободить от наказания остальных осужденных по делу Миронова, поручив Смилге как проведение этого постановления в жизнь, так и распределение помилованных по различным войсковым частям и советским организациям.

4. Ввиду заявления Миронова т. Дзержинскому о желании вступить в Коммунистическую партию, признать, что он может войти в партию обычным порядком, т. е. пробыв сначала не менее трех месяцев сочувствующим, причем по истечении стажа вопрос об окончательном приеме в партию должен рассматриваться в ЦК»[608].

Вскоре после этого решения Крестинский запросил Троцкого по поводу использования Миронова. Троцкий ответил, что он предлагает назначить Миронова на командную должность в армии на Юго-Восточном фронте.

26 октября Политбюро ЦК РКП(б) еще раз обсудило вопрос о судьбе Миронова. Было принято предложение Ленина и Каменева о назначении Миронова для работы в Донисполкоме. Предложение Крестинского о назначении Миронова на командную должность в Красную армию было отклонено. По-видимому, Политбюро учитывало при этом физическое и моральное состояние Миронова. На заседании Политбюро 26 октября было одобрено написанное Мироновым обращение к донским казакам. По предложению Дзержинского Политбюро поручило Государственному издательству напечатать это обращение[609].

Постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 23 и 26 октября 1919 года, публикация Обращения Миронова к донским казакам, назначение его в состав Донисполкома и положительное решение вопроса о приеме Миронова в Коммунистическую партию означали фактическую реабилитацию Миронова, снятие с него обвинения в «измене» и «антисоветском мятеже». Если в решении Политбюро от 7 октября речь шла только об отмене смертной казни, о «формах и условиях смягчения наказания», то в новых решениях Политбюро говорилось о полной отмене и освобождении Миронова и его товарищей от всякого наказания. И действительно, К. Булаткин был вскоре назначен командиром дивизии, Я. Фомин принял командование полком, М. Данилов вновь был направлен в армию комиссаром. Ответственные назначения получили и все другие соратники Миронова. Коммунистическая партия вновь вернула Миронову и его ближайшим соратникам свое доверие. Было, таким образом, еще раз подтверждено, что Миронов является честным революционером и вождем трудового казачества.

30 октября 1919 года заместитель председателя ВЦИК В. Невский отдал распоряжение об освобождении Миронова из-под ареста. Хотя Донисполком уже начал свою работу, Миронов получил разрешение отдохнуть.

Еще за год до описываемых событий Ф. К. Миронов, оторванный от своей первой семьи линией фронта, женился вторично. Его вторая жена Н. В. Суетенкова находилась в октябре 1919 года в Нижнем Новгороде. Поэтому в конце октября Миронов, получив необходимые документы, поехал на отдых к своей жене в Нижний Новгород. Однако по дороге Миронов заболел сыпным тифом и больше месяца провел в больнице. Он вернулся в Москву только в начале декабря 1919 года. Почти сразу же после возвращения Миронова в Москву состоялась его вторая встреча с В. И. Лениным, на которой присутствовали Ф. Э. Дзержинский и председатель Казачьего отдела ВЦИК Ф. П. Степанов. Речь шла главным образом о новой политике партии в казачьих районах и о работе Миронова в Донисполкоме.