Получив предписание немедленно прибыть в полевой штаб РККА в город Серпухов для «более ответственного назначения», Миронов сдал свою дивизию Голикову и после краткого пребывания в родной станице выехал в Серпухов. В середине марта Троцкий находился в Москве, и Миронову пришлось ехать туда. В Москве состоялось личное знакомство и беседа Миронова с Троцким. Сразу же выяснилось, что у Троцкого не было никакого ясного представления насчет дальнейшего использования Миронова. В ходе беседы Троцкий предложил Миронову сформировать из казаков освобожденных донских округов кавалерийскую казачью дивизию в составе шести полков. Миронов согласился, и 15 марта 1919 года он получил предписание от Главкома Вацетиса и члена РВСР Аралова немедленно приступить к формированию казачьей дивизии в округах Донской области.

Получив нужные бумаги, Миронов отправился в город Козлов, где ему должны были выдать 15 миллионов рублей для пособий мобилизуемым в новую дивизию казакам, главным образом за приводимых ими лошадей.

Однако в Донбюро и среди большей части РВС Южного фронта идея формирования Мироновым казачьей кавалерийской дивизии встретила решительные возражения. И Сырцов и член РВС Южфронта Ходоровский направили по этому поводу Троцкому ряд протестующих телеграмм, по-прежнему настаивая на удалении Миронова из Донской области. При этом в адрес Миронова опять выдвигались всякого рода необоснованные и непроверенные обвинения в самоуправстве, в попытках ликвидировать советскую власть в Усть-Медведицком округе и даже в попытке «разогнать авантюристов из Донбюро, а заодно и Троцкого». Эти телеграммы оказали, по-видимому, на Троцкого желаемое влияние и помешали созданию новой дивизии. Никаких денег в Козлове Миронов не получил, его встретили здесь очень холодно и подозрительно и продержали без дела больше недели. Миронову не разрешили выехать на Дон, а затем приказали снова отправиться в город Серпухов в распоряжение Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики И. И. Вацетиса. И здесь Миронова приняли очень сдержанно, он получил назначение на должность помощника командующего Белорусско-Литовской армией и вскоре выехал в Смоленск, чтобы приступить к исполнению своих новых обязанностей. Хотя Миронов через несколько недель стал командующим Белорусско-Литовской армией, сам он рассматривал новое назначение как ссылку. В одном из своих частных писем Миронов писал, что он «не знает истинных причин» своего удаления с Дона, «но догадывается о них».

Пока Миронов находился вдали от Дона, в Донской области происходили те драматические и грозные события, о которых говорилось в предыдущем разделе. О некоторых из этих событий Миронов знал из писем, приходящих к нему от друзей, а также из газет, однако общий характер и огромные масштабы развернувшейся на Дону кровавой драмы были, по-видимому, еще неизвестны Миронову.

Белорусско-Литовская армия не вела в этот период никаких активных военных операций, и Миронов не мог, естественно, проявить здесь своих дарований военачальника. А между тем на Южном фронте шли ожесточенные бои, и обстановка для Красной армии складывалась все более и более неблагоприятно. Красноармейские полки и дивизии отступали под натиском Донской, Добровольческой и Кавказской белых армий. Созданный для подавления Вёшенского восстания Донской экспедиционный корпус был фактически разбит повстанцами, а его командующий Т. С. Хвесин проявил нераспорядительность и растерянность.

10 июня 1919 года Г. Я. Сокольников направил в РВС Республики следующую телеграмму:

«Предреввоенсовет Троцкому, копия Ленину. Козлов. 10 июня.

Деникинский отряд в составе, по-видимому, трех конных полков прорвался Казанскую. Опасность переброски восстания Хоперский, Усть-Медведицкий округа значительно увеличилась. Задача экспедиционных войск теперь, когда фронт на юге открыт, постановлено занять левый берег Дона от Богучара до Усть-Медведицы, предупредить восстание северных округах. Хвесин обнаружил беспомощное состояние. Решительно предлагаю срочно назначить командиром корпуса Миронова, бывшего начдивом 23. Состав войск гарантирует против отклонения от советской линии. Имя Миронова обеспечит нейтралитет и поддержку северных округов, если не поздно. Прошу немедленно ответить Козлов. Еду Экспеддивизию 9. Командюж всецело согласен. Сокольников»[553].

На следующий день Троцкий передал по прямому проводу в Москву следующую телефонограмму:

«Москва. Склянскому. Сокольников настаивает назначении Миронова командиром Экскорпуса. Не возражаю. Снеситесь Серпуховым. Положительном случае вызвать Миронова немедленно. 11 июня 19 г. Пред РВСР Троцкий»[554].

Главком Вацетис согласился с предложением Сокольникова, и Миронов, который находился в эти дни в Тамбове, получил приказ немедленно приехать в распоряжение РВС Южного фронта. Комиссаром Экспедиционного корпуса, как мы уже писали, был назначен видный партийный работник, хорошо зарекомендовавший себя на Восточном фронте В. Трифонов.

Получив приказ Главкома, Миронов немедленно выехал на Дон. В это время в северных округах Донской области, еще не захваченных белоказаками, проводилась мобилизация. В условиях царившей в этих округах растерянности и неразберихи часть собранных для мобилизации казаков стала расходиться по домам. Приезд Миронова резко изменил положение. Миронов помог провести мобилизацию в Хоперском округе, от его имени значительная часть казаков была мобилизована и в Усть-Медведицком округе. Везде, где на станциях Миронов встречался с группами мобилизованных казаков, он устраивал митинги, призывая донское казачество вести решительную борьбу с наступающими деникинскими войсками. Член партии Е. Ефремов, работавший тогда на Южном фронте, писал позднее в своем докладе в Казачий отдел ВЦИК:

«…В июне в Донской области была проведена мобилизация. Для большей успешности ее РВС объявил эту мобилизацию от имени популярнейшего среди донского крестьянства и казачества тов. Миронова. Мобилизация прошла сносно, появление в некоторых станицах тов. Миронова дало из этих станиц полное количество мобилизованных, в других станицах, куда тов. Миронову не представлялось возможным доехать, казаки волновались. Между ними ходили слухи, что Миронова нет в живых, их обманывают, и мобилизованных в результате этого явилось меньше… Получается приказ РВС эвакуировать мобилизованных казаков в Липецк. Казаки заволновались. Приехал Миронов, успокоил их. Устроил грандиозный митинг. В его речах я уловил желание идти навстречу коммунистам, работать с ними в дружбе и согласия… Высказал надежду, что с вновь присланными товарищами коммунистами он разобьет Деникина… Тов. Зайцев и я позвали Миронова на квартиру закусить. В дружеской беседе в присутствии члена РВС т. Скалова я исподволь выпытывал Миронова, приглядывался к нему. Он был очень благодушно настроен и весел…

Затем я вместе с эшелоном казаков поехал в Липецк. Часть казаков пошла походным порядком, что, между прочим, сильно повлияло на их настроение. Они чрезвычайно были недовольны, что принуждены сделать огромный переход без достаточного количества фуража и продовольствия, и главным образом тем, что переход совершался на некованых лошадях. Каждый кавалерист, а в особенности казак, который кормит лошадь раньше и лучше самого себя, понимает, что означает на некованой лошади сделать большой переход»[555].

17 июня 1919 года РВС Южного фронта принял приказ, в котором говорилось: «Экспедиционный корпус переименовать в Особый корпус. Особый корпус подчиняется непосредственно Южфронту. Командэкскор т. Хвесин освобождается от командования с разрешением по сдаче должности воспользоваться личным отпуском по болезни с оставлением в резерве комсостава Южфронта. Командующим Особым корпусом назначается тов. Миронов на правах командарма. Тов. Миронову немедленно вступить в командование корпусом, приняв командование от т. Хвесина. О приеме и сдаче донести»[556].

19 июня 1919 года Миронов вместе с комиссаром Особого корпуса В. Трифоновым выехали в район Бутурлиновки, где располагался штаб корпуса. Приняв от Хвесина командование корпусом, Миронов, однако, сразу же убедился, что этого корпуса как боеспособной воинской части фактически не существует. Уже 21 июня 1919 года Миронов и Трифонов направили командующему Южным фронтом следующую телеграмму:

«Приняв командование Особым корпусом и ознакомившись с обстановкой, боевым составом и состоянием частей, доношу, что бои идут в чрезвычайно тяжелых условиях, ввиду громадного фронта и слабого состава частей (в некоторых полках не более 80 штыков)… Многие части из-за недостаточной обученности и сплоченности отличаются неустойчивостью (первый коммунистический полк в ночь с девятнадцатого на двадцатое разбежался), казачьи сотни, пройдя свою станицу, переходят на сторону противника (федосеевская и усть-бузулукская сотни)… При таком положении, когда части измучены долгим периодом боев, понесли тяжелые потери и лишились в упорных жестоких боях большого числа командного состава и комиссаров, нравственная упругость их весьма невелика и ими можно пользоваться лишь как легкой завесой, за которой необходимо приступить к срочному формированию и обучению новых частей. Выполнение же каких-либо активных заданий с этими войсками без соответствующей передышки невозможно. По последнему донесению начдива 2, в бригадах осталось не более 150 штыков в каждой. Начособкор Миронов. Член РВС Трифонов»[557].

В эти же дни Миронов жадно изучает положение, сложившееся на Дону, он узнает некоторые подробности Вёшенского восстания, расспрашивает казаков о его причинах. Миронов ясно видит тяжелую картину начинающегося отступления и кое-где даже распада Южного фронта, когда отдельные штабы в панике отступали на север, бросая эшелоны с ранеными, вооружение, боеприпасы и войсковое имущество. Многие станции были забиты тысячами переселенцев, которых везли на Дон из Воронежской, Тамбовской и Пензенской губерний и которые застряли в пути из-за наступления деникинских войск. Ф. К. Миронов, который еще четыре месяца назад возглавлял стремительное наступление Красной армии на Новочеркасск, тяжело переживал теперь катастрофу на Южном фронте и потерю Донской области.

24 июня 1919 года со станции Анна Ф. К. Миронов отправил в Москву и в Козлов телеграмму с изложением своих мыслей и предложений по поводу сложившегося в стране положения:

«Предреввоенсовет республики – гражданину Троцкому.

Копии: Москва – Предсоветобороны гражданину Ленину.

ПредЦИКА – гражданину Калинину или его заместителю.

Козлов – РВС Южфронта.

24 июня 19 г. ст. Анна.

Назначая меня комкор Особого, РВС Южфронта заявил, что этот бывший Экскор силен, что в нем до пятнадцати тысяч штыков, в числе коих до пяти тысяч курсантов, и что это одна из боевых единиц фронта. Если такие же сведения даны вам, то я считаю революционным долгом донести о полном противоречии этих сведений с истинным положением вещей. Я нахожу это недопустимым, ибо, считая информационные данные как нечто положительное, мы закрываем, благодаря им, глаза на действительную опасность и, убаюканные, не принимаем своевременно мер, а если принимаем, то слишком поздно. Я стоял и стою не за келейное строительство социальной жизни, не по узкопартийной программе, а за строительство гласное, за строительство, в котором народ принимал бы живое участие. Я тут буржуазии и кулацких элементов не имею в виду. Только такое строительство вызовет симпатии крестьянской толщи и части истинной интеллигенции. Докладываю, что Особкор имеет около трех тысяч штыков на протяжении 145 верст по фронту. Части измотаны и изнурены. Кроме трех курсов остальные курсанты оказались ниже критики, и их осталось от громких тысяч жалкие сотни и десятки. Коммунистический полк разбежался; в нем были люди, не умевшие зарядить винтовку. Особкор может играть роль завесы. Положение Особкора спасается сейчас только тем, что вывезены мобилизованные казаки из Хоперского округа. Расчет генерала Деникина на этот округ полностью не оправдался. Как только белогвардейщина исправит этот пробел, особкор, как завеса, будет прорван. Не только на Дону деятельность некоторых ревкомов, особотделов трибуналов и некоторых комиссаров вызвала поголовное восстание, но это восстание грозит разлиться широкою волною в крестьянских селах по лицу всей республики.

Если сказать, что на народных митингах в селах Новая Чигла, Верхо-Тишанка и других открыто раздавались голоса “давай царя”, то будет понятным настроение толщи крестьянской, дающей такой большой процент дезертиров, образующих отряды зеленых. Восстание в Иловатке на реке Терсе и пока глухое, но сильное брожение в большинстве уездов Саратовской губернии грозит полным крахом делу социальной революции. Я человек беспартийный, но слишком много отдал сил и здоровья в борьбе за социальную революцию, чтобы равнодушно смотреть, как генерал Деникин на коне “Коммуния” будет топтать красное знамя труда. Устремляя мысленный взор вперед и видя гибель социальной революции, ибо ничто не настраивает на оптимизм, а пессимист я редко ошибающийся, считаю необходимым рекомендовать такие меры в экстренном порядке: первое – усилить Особкор свежею дивизией; второе – перебросить в его состав 23-ю дивизию, как основу будущего могущества новой армии, с которою я и начдив Голиков пойдем лично захватывать вновь инициативу в свои руки, чтобы другим дивизиям и армиям дать размах; или же назначить меня командармом девять, где боевой авторитет мой стоит высоко; четвертое – политическое состояние страны властно требует созыва Народного представительства, а не одного партийного, чтобы выбить из рук предателей-социалистов почву из-под ног, продолжая упорную борьбу на фронте и создавая мощь Красной Армии. Этот шаг возвратит симпатии народной толщи, и она охотно возьмется за винтовку спасать землю и волю. Не называйте этого представительства ни земским собором, ни учредительным собранием, но созовите. Народ стонет. Я передал в реввоенсовет Южфронта много заявлений и между ними такое: крестьянин 34 отдела, переименованного в Ленинскую волость. Семья 21 человек, 4 пары быков. Своя коммуна. За отказ идти в коммуну комиссар быков отобрал, а когда крестьянин пожаловался, то его убили. И туда же передал доклад председателя одного из трибуналов Ермакова, от его слов становится жутко. Повторяю, народ готов броситься в объятия помещичьей кабалы, но лишь бы муки не были так больны, так очевидны, как теперь. Пятое – чистка партии должна быть произведена по такому принципу – все коммунисты после Октябрьской революции должны быть сведены в роты и отправлены на фронт. Вы сами увидите тогда, кто истинный коммунист, кто шкурник, а кто просто провокатор и кто заполнял все ревкомы, особотделы. Пример – Морозовский ревком, зарезавший 67 человек и потом расстрелянный.

Подлинную подписал комкорособый гражданин Ф. Миронов»[558].

Конечно, многие из предложений Миронова были для советского правительства и ЦК РКП(б) неприемлемы и неосуществимы в условиях 1919 года. Но было бы и неправильным и пренебрежительно отбросить их как якобы «донскую учредиловщину и левую эсеровщину», как оценил их Троцкий[559].

Разумеется, Миронов не ограничивался донесениями насчет небоеспособности Особого корпуса. Вступив в командование этим корпусом, Миронов сразу же развил энергичную деятельность по укреплению корпуса, пополнению его частей за счет мобилизованных казаков, а также беженцев из Донской области. В своем воззвании «К беженцам Донской области» Миронов писал:

«Граждане казаки и крестьяне!

В прошлом году многих из вас красновская контрреволюционная волна заставила оставить родные степи и хаты. Много пришлось пережить и выстрадать. Обратный революционный шквал в январе месяце растрепал кажущуюся мощь красновщины и то, что он завоевал долгими месяцами и ценою десятков тысяч тел обманутого казачества, пришлось сдать в течение двух-трех недель. Вы вернулись в свои углы, правда разоренные, но все-таки в свои. В своей-то хате и дым сладок.

Наша расхлябанность и разнузданность создали генерала Деникина, и вновь пришлось всем вам искать убежища в чужих краях.

Но этот второй раз будет и последним. Если одолеет генерал Деникин – спасения никому нет. Сколько ни катись, сколько ни уходи, а где-нибудь да тебя ждет стена, где и прикончат тебя кадетские банды.

Но если одолеем мы, то и тоже вправе сказать, что сейчас мы ушли в последний раз, ибо и мы ведь с генералом Деникиным тоже церемониться не будем, как не будем церемониться с его белогвардейскою сворою, мы тоже прислоним эту милую компанию к стенке.

Ясно для каждого, что требуется понять и что нужно сделать. Вывод ясен.

И я в последний раз вас зову: все, невзирая на свои годы, лишь бы были крепкие руки да меткий, верный глаз, все под ружье, все под красное знамя труда, которое вручает мне сегодня революция. Только дружным усилием, только дружным откликом на мой зов мы сломим тех, кто изгнал нас. Только тогда мы, а не они, прислоним их к стенке. Не надейтесь, чтобы кто-нибудь сделал это.

Итак, граждане-изгнанники, все ко мне… Граждане с гражданскою, а не обывательскою душою, все ко мне… Граждане, в ком не умер еще огонь свободолюбия, все ко мне…

Бойтесь, если мертвые услышат и встанут, а вы будете спать.

Бойтесь, ибо цепи рабства уже над вашими головами.

Жизнь или смерть – другого выбора нет.

Да здравствует социальная революция!

Да здравствует чистая правда!»[560]

В другом воззвании Миронов обращался уже не к беженцам, а к бойцам своего корпуса с призывом укреплять революционную дисциплину, бороться с мародерством, дезертирством, с антисемитской агитацией. Это воззвание было отпечатано в форме листовки на оберточной бумаге конфетной фабрики в Бутурлиновке и распространялось в разбросанных на большом фронте частях Особого корпуса.

«Товарищ-красноармеец! – говорилось в воззвании Миронова. – Председатель Революционного Военного Совета Троцкий в телеграмме от 8 мая за № 1498, между прочим, говорит, что в одной из красных армий наблюдается: “крайне плохой порядок, массовое дезертирство, самовольный уход с позиций, невыполнение приказов, мародерство, погромы…”

Я знаю еще такие случаи:

“Красноармейцы поддаются антисемитской агитации!..”

“Вследствие сильной усталости, недостатка обуви и белья настроение падает…”

“Большая часть людей без сапог, которые они побросали во время отступления…”

Товарищ красноармеец! Враг-белогвардеец надвинулся со всех сторон, враг напрягает все силы, враг, пользуясь вышеприведенными нашими недостатками, теснит нас!

И если теперь же не принять решительных мер против этой разнузданности и распущенности в рядах Красной Армии – “земле и воле” грозит тягчайшее испытание.

Таково мое мнение, так думаю я!..

Скажи, красноармеец, как думаешь ты?..

Нужно ли с этим бороться, и если нужно, то скажи, как?

Если немедленно не станем с этим бороться, если не возьмем себя и друг друга в руки, то снова осуществятся слова князя Воехотского:

Гражданин-красноармеец, я спрашиваю тебя от лица революции:

1. Возможны ли в свободной стране, в первой в мире социалистической республике, антисемитские и погромные агитации?!

2. Возможно ли, чтобы солдаты Красной Армии, носители и защитники идеи равенства и братства, совершали еврейские погромы?!

3. Допустимо ли, чтобы красноармеец, солдат народной армии, отказался идти на позицию и самовольно ее оставлял?!

4. Допустимо ли, чтобы красноармеец в борьбе за свои интересы, в борьбе за землю и волю, за светлое будущее своего потомства и всего человечества, роптал на недостаток одежды и обуви и т. п. лишения, зная, что страна переживает острый кризис во всем?!

И на все эти вопросы у меня и у всякого честного гражданина ответ будет один: нет, нет, тысячу раз нет!!

…Надеюсь и убежден, что это письмо товарищи-красноармейцы обсудят в одиночку, обсудят кучками, обсудят взводами и ротами и свои ответы пришлют мне, чтобы я мог судить, как поднять дисциплину в частях и, с помощью этой дисциплины, совершить такие же подвиги в борьбе с мировой контрреволюцией, какие выпали на мою долю со славною 23-й пехотной дивизией на Южном фронте, в какой действительно была железная дисциплина.

Товарищи-красноармейцы, сознайте, пора уже сознать, что армия без дисциплины быть не может, что победы совершает не человек, а дисциплина. Пора себя взять в руки и научиться меньше рассуждать, а больше делать, ибо этого в данный момент повелительно требует революция. Теперь не время самоволию, за которым идет рабство. Я уже старый человек, но я согласен временно так подчинить себя требованиям дисциплины, чтобы от моего “я” ничего не оставалось в минуты служебного выполнения долга и боевых приказов. Я знаю, что, лишив себя на время воли и сверхволи, в будущем буду вознагражден за временное самолишение и революционное терпение высшею наградою: действительною свободою, которой никто угрожать не будет и которая благословит меня на мирный труд…

Жду же, товарищи-красноармейцы, ваших честных красных писем и постановлений как ответа революционному голосу. И как только получу, так начнем ковать ту “железную дисциплину”, о какой все чаще и чаше говорят наши красные газеты.

Только с железной дисциплиной мы победим! Только ею!.. Спешите же с ответами, мои друзья по оружию и идее! Спешите, пока еще не поздно!..

Командир Особого корпуса гражданин Ф. Миронов»[562].

В конце июня 1919 года обстановка на Южном фронте, как мы уже писали, резко ухудшилась. Повстанческая казачья армия соединилась с Донской белоказачьей армией, в руках белогвардейцев оказалась вся Донская область, Донбасс, Красная армия оставила Царицын и Харьков. Сильно поредевший Южный фронт быстро откатывался на север. В этих условиях существование Особого корпуса, предназначенного для борьбы с восставшими казаками в тылу Красной армии, потеряло прежний смысл, ибо то, что раньше было тылом, теперь стало фронтом. Как раз в эти дни и родилась мысль о создании из числа мобилизованных казаков и беженцев Донской области нового Донского казачьего корпуса, который предполагалось использовать в борьбе с наступающей деникинской армией, основной ударной силой которой были казачьи кавалерийские дивизии. 3 июля 1919 года член РВС Особого корпуса С. Скалов направил В. И. Ленину следующую телеграмму:

«Уважаемый Владимир Ильич! Необходимо Ваше содействие т. Миронову в успешной и крепкой организации нового корпуса. Снабдите всеми техническими средствами, чтобы этот корпус был действительно тараном в опытных руках т. Миронова. Тогда мы сможем разбить деникинские банды до уборки хлеба, который в этом году во всей Воронежской губернии необыкновенно хорош. Тов. Миронов пользуется огромной популярностью среди местного населения, и к нему стекаются все истинные борцы-воины. Поэтому я убедительно прошу Вас принять самое близкое участие в формировании нами нового корпуса. Я работаю вместе с ним по ковке железного корпуса. Я старый питерский работник, которого Вы хорошо знаете и можете вполне доверять.

Член РВС Особого корпуса Южфронта С. Скалов»[563].

Идею о создании Донского казачьего корпуса поддержал Казачий отдел ВЦИК и РВС Южного фронта. Местом формирования нового корпуса был избран Саранск, который находился тогда далеко в тылу Южного фронта. По условиям того времени вряд ли этот выбор можно считать удачным.

В первых числах июля Ф. К. Миронов был вызван в Москву Казачьим отделом ВЦИК. 7 июля он выступил в этом отделе с большим докладом о положении на Дону и об отношении трудового казачества к Советской власти. Казачий отдел ВЦИК не только одобрил доклад Миронова, но и предложил Миронову составить письменный доклад для Председателя СНК РСФСР В. И. Ленина, а также организовать личную встречу Ленина и Миронова. Эта встреча состоялась на следующий день – 8 июля 1919 года. На приеме у В. И. Ленина кроме Ф. К. Миронова присутствовали Председатель ВЦИК М. И. Калинин и комиссар Казачьего отдела Макаров. Состоялась продолжительная беседа. Миронов обещал Ленину к 15 августа закончить формирование казачьего корпуса в составе трех дивизий и выступить со своим корпусом против Деникина. Со своей стороны, Ленин обещал Миронову всяческое содействие. Миронов передал Ленину также краткий письменный доклад о положении на Дону. В этом докладе Миронов прежде всего заявил, что вопрос о мобилизации донских казаков в Красную армию был положительно решен Главкомом еще в марте 1919 года и что тогда ему, Миронову, было поручено формирование казачьей дивизии, которое по неизвестным для него причинам было отменено, что он считает страшной ошибкой.

Далее Ф. К. Миронов изложил В. И. Ленину свои соображения по поводу политической обстановки на Дону. В частности, он писал:

«То, что не удалось генералу Каледину, удалось генералу Краснову (а в наши дни в еще большей степени генералу Деникину). Вернувшись по домам, лишенное живого общения с политическими центрами, лишенное политического воспитания, подпавшее в конце концов, благодаря умственной отсталости, всецело под влияние отцов и дедов, а также контрреволюционного духовенства и офицерства – фронтовое казачество перешло бессознательно для себя в стан врагов народа. О, много, много мы все в этом виноваты. Дон был заброшен, предоставлен самому себе, чтобы потом захлебнуться в собственной крови. Нужно отметить, что в этот момент (март-апрель) окраины Дона начали подвергаться безудержному разгулу провокаторов, влившихся в огромном числе в тогдашние-красногвардейские ряды: пылали отдельные хутора, обстреливались артогнем церкви во время богослужения и т. д. Генералы Мамонтовы, полковники Застегаевы ликовали: поводы к казачьему восстанию сама революция вкладывала в руки этих жандармов царя. Эта тяжелая драма фронтового казачества будет когда-нибудь освещена беспристрастной историей. Сотни казаков расстреляны черною кликою, тысячи томятся по тюрьмам и шахтам. Политически невежественным и отсталым Дон остается поныне. Революция сделала такие углубления, что бедный ум станичника бессилен разобраться в совершающихся событиях, бессилен понять размах пролетарской революции, охватившей полмира. Ему непонятна вызываемая голодом страны происходящая теперь на Дону реквизиция скота и хлебных запасов. Исходя из этого, глубоко убежденный, что казачество не так контрреволюционно, как на него смотрят и стараются обрисовать и что практичностью и умелой политической работой его можно вновь вернуть в стан борцов за пролетарские интересы, – я, уезжая на Западный фронт, 15 марта предложил Реввоенсовету Республики такие мероприятия». Миронов изложил далее свои предложения о политике в казачьих районах, о которых мы уже говорили в предыдущей главе. В заключение своего доклада Миронов писал: «Будем ли мы и дальше слепы? Нет, это стоит слишком дорого. Гражданин Владимир Ильич, мне поручено формирование корпуса. Прошу оказать мне всемерную поддержку, чтобы я мог в самое короткое время создать ту силу, которая передаст нам инициативу на Донском фронте, я головою ручаюсь, что через полтора месяца мы выбросим деникинские банды из Советской России. Кто бы, что бы про меня не лгал, что бы не клеветал, я торжественно заявляю перед лицом пролетариата, что делу его не изменял и не изменю. Прошу одного – понять меня как беспартийного, но стоящего на страже революции с 1906 года. Все подозрения и обвинения людей, не понимающих сущности коммунистической идеи, тяжелы и обидны. Не мне одному от этих толкователей больно, а тяжело и больно становится всему трудовому крестьянству.

Гражданин Миронов. 1919 года 8 июля»[564].

По свидетельству комиссара Казачьего отдела ВЦИК Макарова, В. И. Ленин, ознакомившись с предложениями Миронова по вопросам политики партии в казачьих районах, сказал: «Жаль, что вовремя этого не сообщили». О самом Миронове он сказал: «Такие люди нам нужны. Необходимо умело их использовать». Что касается М. И. Калинина, который присутствовал при встрече Ленина и Миронова, то он, по свидетельству того же Макарова, отнесся к Миронову, в общем, сочувственно, но высказал опасение, как бы Миронов от критики отдельных недостойных коммунистов не пошел бы против партии[565].

10 июля Казачий отдел ВЦИК своим постановлением кооптировал Миронова в члены этого отдела со следующей мотивировкой:

«С чувством глубокой и искренней благодарности к тов. Миронову за его боевую деятельность по укреплению Советской власти и защите прав и интересов трудового казачества и принимая во внимание полную преданность тов. Миронова Советской власти, наглядно доказанную им своими убеждениями, засвидетельствованными не только словами, но и кровавыми боями с противником и строительством Советской власти в течение 2-х лет, причем тов. Миронов стяжал себе славу непобедимого вождя, кооптировать его в члены Казачьего отдела ВЦИК, использовав его знания как военного стратега в действующей армии»[566].

Казачий отдел обещал Миронову во всем помогать формированию Донского корпуса и направлять в Саранск всех беженцев с Дона, которые будут обращаться в Казачий отдел.

С этими добрыми напутствиями Миронов выехал в Саранск. Однако по прибытии в Саранск Миронов столкнулся со многими объективными и субъективными трудностями. Во-первых, на Южном фронте шли в эти недели тяжелые бои с армиями Деникина. Многие действующие части требовали немедленного пополнения в людях, оружии и боеприпасах. В этих условиях формирование Донского корпуса затягивалось. К тому же было очевидно, что кто-то в РВС Республики и РВС Южфронта всячески мешает формированию корпуса. По поводу Миронова опять стали возникать и распространяться всевозможные клеветнические слухи, вокруг вопроса о формировании корпуса начались недостойные интриги.

Сохранилось письмо старейшего деятеля нашей партии В. Трифонова своему другу А. Сольцу – такому же старому деятелю партии. В этом письме, написанном 3 июля 1919 года, В. Трифонов крайне резко критикует положение, сложившееся к лету 1919 года на Южном фронте. В конце своего письма В. Трифонов пишет:

«Меня хотят втянуть еще в одну авантюру – организацию Казачьей дивизии под командованием авантюриста Миронова. Там, где не хватает организационных талантов, хотят взять хитростью. Безнадежное дело, ибо у них ума так же мало, как и организационных талантов. У меня, друг мой, сейчас такое настроение, что я готов перестрелять всех этих остолопов или себе пустить пулю в лоб. В руках этих идиотов находится судьба величайшей революции – есть от чего сойти с ума. Ну, пока, обнимаю. Валентин»[567].

Трудно понять, почему такой проницательный человек, как Валентин Трифонов, познакомившийся с Мироновым в июне 1919 года, отзывался о нем как об авантюристе. Возможно, что Миронов, назначенный тогда командующим Особым корпусом, не слишком тепло встретил Трифонова, назначенного к нему комиссаром. Но ведь и Чапаев не слишком тепло принял поначалу Фурманова. Мы вовсе не хотим здесь скрывать многих недостатков Миронова. Этот, несомненно, искренний, горячий и преданный революции человек отнюдь не обладал и не мог обладать теми качествами, которыми обладали лучшие из пролетарских революционеров. Как и многие профессиональные военные, он был не в меру тщеславен. Он вышел в полководцы из казачьих низов и подобно Чапаеву, бывшему раньше рядовым солдатом, любил похвалиться своими военными успехами. Он не только знал о своей популярности, но и все время напоминал о ней. Иначе говоря, Миронов явно не отличался скромностью, но это было общим качеством почти всех вождей и полководцев, вышедших из простых крестьян или казаков. Но ведь именно многие из этих качеств как раз импонировали рядовым казакам и крестьянам, чем и объяснялась огромная популярность таких полководцев, как Миронов и Чапаев, в условиях Гражданской войны. Миронов окончил гимназию и казачье офицерское училище. Но и в этом он был в значительной мере самоучкой, гимназический курс он прошел самостоятельно, а его «офицерство» существенно отличалось от качеств потомственных офицеров из казачьей верхушки и дворянства. Гражданская война не могла не выдвигать таких именно людей, как Миронов, Чапаев, Думенко, Буденный – со всеми их достоинствами и недостатками. Но более того – выиграть гражданскую войну без таких полководцев, вышедших не из числа военспецов и не из числа профессиональных революционеров, а из народной, солдатской массы, было бы невозможно.

Но если уж Трифонов говорил о Миронове как об авантюристе, то можно представить себе, что говорили о Миронове те, кого Трифонов не без некоторого основания называет в своем письме «идиотами» и «остолопами». Приходится лишь пожалеть, что старый большевик В. А. Трифонов, еще недавно согласившийся стать комиссаром Экспедиционного, или Особого, корпуса, которым командовал Миронов, отказался сотрудничать с последним при формировании Донского казачьего корпуса. В своей книге «Отблеск костра» Ю. В. Трифонов справедливо замечает: «Как Чапаеву, ему (Миронову. – Р. М.) нужен был Фурманов, – Фурманова при нем не оказалось».

Между тем главная трудность при формировании Донского корпуса возникла как раз из-за крайне слабого состава политработников, направленных в Саранск для участия в формировании казачьего корпуса. Ответственность за политическую работу во вновь формируемом корпусе была возложена на все то же возглавляемое Сырцовым Донбюро, которое не было еще, к сожалению, распущено. Донбюро поручило вести политическую работу в Донском корпусе группе отступивших из Донской области хоперских коммунистов во главе с бывшим председателем Хоперского ревкома Лариным. К этой группе относились Рогачев, Болдырев, Зайцев и другие, а также некоторые коммунисты из Усть-Медведицкого округа (Букатин, Лисин и др.).

* * *

В предыдущем разделе уже говорилось о тех вопиющих злоупотреблениях и преступлениях, которые были допущены весной 1919 года как отдельными представителями, так и различными учреждениями советской власти в Хоперском округе. По признанию самого В. Ларина, население округа относило все эти преступления на счет ревкома. Но среди казаков формируемого в Саранске Донского корпуса большинство как раз и составляли хоперские казаки. Эти казаки на себе испытали деятельность всякого рода трибуналов, особотделов, продотрядов, хуторских и станичных ревкомов и окружного ревкома. Чтобы не быть голословными, приведем два документа, относящихся к более позднему времени.

Первый. Из постановления Казачьего отдела ВЦИК.

«…Принимая во внимание доклады тт. Макарова, Кузюбердина, Ефремова и др., Казачий отдел ВЦИК постановил: а) Просить ЦКП(б) не посылать вновь для работы на прежние места в Донскую область тех товарищей, которые, по докладам с мест, скомпрометировали себя настолько, что вторичное появление их на прежних местах может гибельно отразиться на строительстве Советской власти. б) Ввиду двуличной деятельности некоторых политработников по отношению к казачеству ВЦИК, с явной тенденцией дискредитировать последний в глазах рабочих, крестьян и трудового революционного казачества, считать подкопы и клеветническую агитацию против Казачьего отдела ВЦИК политработников корпуса тт. Рогачева, Болдырева, Зайцева и Ларина с революционной точки зрения преступными и привлечь их к ответственности согласно постановления Президиума ВЦИК за № 53 от 8 августа 1919 года»[568].

Второй. Из письма секретаря ЦК РКП(б) Е. Д. Стасовой члену ЦК РКП(б) и РВС Республики И. Т. Смилге.

«Дорогой Иван Тенисович! На последнем заседании Оргбюро у нас были горячие дебаты по отношению некоторых казачьих офицеров, которые проявили себя так или иначе… по своей работе в Донской области. Относительно этих офицеров предостерегали и раньше, указывали на то, что они во время оно проводили директиву умышленно сугубо точно зная, что такое поведение не может не вызвать острой реакции, а она в свою очередь приведет к восстанию. После того, как мы отступили из Донской области, некоторые из Казотдела ВЦИК предупреждали, что Ларина, Болдырева и Рогачева в будущем нельзя пускать в Донскую область, так как они там оставили после себя самую отчаянную память и что им вообще нельзя ни в коем случае доверять, особенно в пределах Донобласти»[569].

Но оба этих документа, как и некоторые другие, столь же нелестной характеристикой Ларина, Болдырева, Рогачева, Зайцева появились позднее. А пока, в июле 1919 года, именно эти люди возглавляли политическую работу в формируемом в Саранске Донском корпусе. Неудивительно, что между казаками и политработниками корпуса сразу же возникла стена отчуждения. Многих политработников казаки корпуса ненавидели за те преступления, которые были совершены ими в Хоперском и Усть-Медведицком округах от имени советской власти.

Нетрудно было предвидеть, что и Миронов, который после 10 июля 1919 года приехал в Саранск и возглавил формирование Донского корпуса, неизбежно вступит в конфликт с «хоперскими коммунистами». Миронов никогда не ограничивался только военной стороной дела, он сам всегда проводил огромную воспитательную работу среди бойцов своих частей. Точно так же и в Саранске Миронов подолгу беседовал с беженцами из различных округов Донской области, проводил многочисленные собрания и митинги. Только в эти дни он узнал и увидел в полной мере страшные итоги политики расказачивания. А главное, он узнал из этих бесед и из полученных писем, что массовый террор на Дону в конце февраля и в марте 1919 года проводился по особой инструкции, полученной донскими ревкомами из Москвы. Все это потрясло Миронова. Он не мог смириться с политикой расказачивания, не мог он и работать вместе с хоперскими политработниками, которые проводили эту политику в жизнь. А те, со своей стороны, стали писать в Москву на Миронова всевозможные доносы, требуя даже расформирования корпуса и во всяком случае отстранения Миронова от командования корпусом. Неудивительно, что формирование корпуса из-за этих раздоров между Мироновым и политработниками и вовсе прекратилось.

Ф. К. Миронов решил обратиться с письмом к В. И. Ленину. Это письмо сохранилось, и оно является одним из крайне важных документов эпохи. Письмо Миронова, главной темой которого является защита трудового казачества, Ленин получил и прочел, к сожалению, лишь осенью 1919 года. Хотя Миронов в ряде случаев критикует в целом коммунистов и Коммунистическую партию, Ленин внимательно отнесся к этой критике, поводом для которой послужили действия не только отдельных лжекоммунистов, но и некоторых весьма влиятельных организаций, как, например, Оргбюро ЦК или Донбюро РКП(б). На полях этого письма рукой Ленина сделаны во многих местах пометки: «важно», «очень важно», «это хорошо» и т. п.

Из письма Миронова к Ленину ясна и его политическая позиция. Кандидат исторических наук полковник П. Дмитриев в своей статье «Командарм 2-й Конной Ф. К. Миронов» относит Миронова к той группе военных специалистов старой армии, которых партия привлекла на службу в Красную армию. «Под контролем военных комиссаров, – пишет Дмитриев, – они успешно действовали на командных штабных и административных должностях. Одни из них перешли на сторону трудового народа без колебаний, для других этот переход оказался сложным и болезненным… Среди старых военных специалистов периода Гражданской войны одним из талантливых командиров, но вместе с тем сложной и противоречивой личностью был Ф. К. Миронов»[570].

С подобной оценкой личности Ф. К. Миронова никак нельзя согласиться. Миронов сам вступил на путь революционной борьбы в 1906 и в 1917 годах. По собственной инициативе Миронов принял участие в создании на Дону власти трудящихся, как он ее понимал, а также в создании из революционных казаков и крестьян отрядов Красной гвардии.

Некоторые из соратников и родственников Ф. К. Миронова называли его верным ленинцем, коммунистом, человеком, сразу же после Октября поддержавшим платформу большевистской партии. Не со всеми из этих оценок можно согласиться. До Октябрьской революции Миронов примыкал к партии трудовиков, он не был знаком с работами Маркса и Ленина, он не был и не мог быть пролетарским революционером. Однако все это ни в какой мере не умаляет достоинств Миронова как революционера. Миронов был выразителем и защитником интересов лучшей части трудового революционного казачества (и отчасти среднего крестьянства вообще). Если бы понятию «мелкобуржуазный революционер» не придали бы впоследствии одиозный смысл, то можно было бы назвать Миронова представителем лучшей части мелкобуржуазных революционеров, которые в ходе революции логикой самой борьбы становились на позиции партии большевиков, на позиции пролетариата. Можно было бы назвать Миронова крестьянским революционером, представителем той части крестьянства, которая поддержала в революции пролетариат и без поддержки которой пролетариат вообще не смог бы победить в такой стране, как Россия. Миронов знал интересы и нужды трудового казачества лучше, чем многие виднейшие пролетарские революционеры, он умел повести за собой трудовое казачество, и в этом смысле его деятельность для революции приобретала особенно большое значение. И в этом главный интерес изучения жизни и деятельности Миронова.

Миронов без колебаний боролся за победу социальной, как он говорил, революции. Его колебания, его протесты, его в ряде случаев прямые нападки на «ложных коммунистов» (в своем письме к Ленину Миронов часто говорит просто о коммунистах, но он имеет в виду далеко не всех коммунистов) были вызваны отнюдь не «противоречивым характером» среднего крестьянства и мелкой буржуазии вообще, а теми серьезными ошибками, которые были допущены в начале 1919 года нашей партией по отношению к казачеству в целом и к трудовому казачеству в особенности. Когда эти ошибки были признаны и исправлены, тогда исчез главный повод для конфликта Миронова с Коммунистической партией, тогда Миронов сам подал заявление о приеме его в ряды РКП(б) и был по решению ЦК РКП(б) принят в партию. Но это было через полгода после описываемых событий, и об этом пойдет речь ниже. А пока вернемся к письму Миронова В. И. Ленину, которое было отправлено в Москву из Саранска 31 июля 1919 года.

«Гражданин Владимир Ильич! – писал в этом письме Миронов. – 24 июня сего года я подал Вам со станции Анна шифрованную телеграмму, в которой, между прочим, писал: “Я стоял и стою не за келейное строительство социальной жизни на узкопартийной программе, а за строительство гласное, в котором народ принимал бы живое участие…”»

Изложив затем содержание своей уже цитированной ранее телеграммы, Миронов приводит далее в письме к Ленину примеры многих ничем не оправданных насилий над трудовыми казаками на Дону и средним крестьянством в селах Саратовской губернии. Он резко осуждает в своем письме директиву о расказачивании и массовом терроре против казаков, о которой ему стало известно из писем с Дона и рассказов беженцев. Эти рассказы донских беженцев, пишет Миронов, «мало меня удивили потому, что я уже в главных чертах видел политику коммунистов по отношению к казачеству, виноватому только в том, что оно темно и невежественно, виноватому в том, что оно по роковой ошибке родилось от свободного русского крестьянства, бежавшего когда-то от гнета боярского и батогов в вольные степи Дона, виноватому в том, что русский же народ при Петре I задушил ценою потока крови его свободу, виноватому в том, что после навязанного рабства царская власть стала в меру внимательною к казачеству и путем казарменного режима вытравила из него человеческие понятия и обратила в полицейского стражника русской мысли, русской жизни; виноватому в том, что агенты Советской власти оказали ему еще большее внимание и вместо слова любви принесли на Дон и Урал – месть, пожары и разорение. Чем оправдать такое поведение негодяев, проделанное в станице Вёшенской, той станице, которая первой поняла роковую ошибку и оставила в январе 1919 года Калачево-Богучарский фронт? Это поведение и вызвало поголовное восстание на Дону. Если не роковое, то во всяком случае грозное, чреватое неисчерпаемыми последствиями для хода всей революции».

Приведя опять многочисленные случаи ничем не оправданных расстрелов, грабежей и насилий на Дону, когда только по пути 8-й армии трибуналами «во благо социальной революции» было расстреляно более восьми тысяч человек, причем казаков расстреливали часто за одно лишь требование расплатиться за реквизированное зерно и лошадей, Миронов восклицает: «Невозможно, не хватит времени и бумаги, Владимир Ильич, чтобы описать ужасы “коммунистического строительства” на Дону… Нужно ли удивляться восстанию на Дону? Некто Д. Варов в № 136 газеты “Правда” в статье “На Дону” касается событий в станице Вёшенской, боясь, видимо, обидеть коммунистов. События эти для него приняли только “неутешительный вид”, а воевавшие против насилия и гнета казаки переименованы в “белогвардейски настроенных”… А другой советский корреспондент, некто А. В., все зверства, насилия и ужасы вылил в общей фразе: “Не всегда тактичные действия представителей власти”. Подленькая душа писак самодержавия перешла в души писак советской власти. Слуги свободного слова в лакейской ливрее народу не нужны. Может быть, Владимир Ильич, Вы спросите меня, по какому праву я позволяю Вам писать. Не могу согласиться, не могу допустить, чтобы на все эти ужасы Вы смотрели бы поверхностно и чтобы это делалось с Вашего одобрения. Не могу далее молчать, нет сил выносить народные страдания во имя чего-то абстрактного, отдаленного».

Успех Южного фронта, как заявлял Миронов, зависел не только от боевых действий на самом фронте, но и от завоевания симпатий тыла.

«Только при таком успешном закреплении тыла боевая линия фронта могла быть несокрушимой. Для закрепления тыла необходимо было знать его психологию, особенности, слабые места и т. д. К сожалению, такого знания у политических руководителей Южного фронта не оказалось… Наши части проходили вперед в полном порядке, ничем не вызывали ропота и возмущения у казаков, которым так много рассказывали и писали о “зверствах” большевиков. Впечатление, следовательно, было самое благоприятное… Когда же наши части прошли… за организацию взялись политотделы армии, дивизий и бригад, но, к сожалению, в силу технической ограниченности и чисто бюрократической организации они не сумели выполнить ни одной из своих грандиозных задач. Тыл был предоставлен в распоряжение, может быть, и очень надежных коммунистов, но совершенно не знающих ни психологии казачества, ни его особенностей. Они его рассматривали как контрреволюционный элемент, опасный сверху донизу и малейшее недовольство, вызванное теми или иными фактами, подавляли силой оружия, а не силой слова. При таких условиях не могло быть и речи о закреплении тыла. Наскоро сколоченные волостные и окружные ревкомы своих функций не знали, на казачество смотрели глазами усмирителей. И вот начались реквизиции, конфискации, аресты и т. п. Хуже всего то, что это проделывалось без надлежащего разъяснения, без определенной системы. Растерявшееся казачество разводило руками, ахало, удивлялось и в конце концов пришло к такому выводу, что “Коммуния” – дело неподходящее, ибо коммунисты “дюже” свирепы. А вот Советы, в которых сидят бедняки и правят по справедливости, вещь хорошая. А потому: “Да здравствуют Советы и долой коммунистов”. Отсюда все и загорелось. Все это вместе взятое, помимо того что восстановляло казачество против нас, разлагало также и южные армии. До них докатывались слухи о восстаниях. Некоторым частям приходилось даже усмирять повстанцев.

Все это нервировало армию, армия видела наши ошибки, возмущалась и расшатывалась… Таковы плоды недоверия и коммунистического сомнения, без знания самых элементарных принципов жизни… Делалось именно то, что должно было питать контрреволюционное течение на Дону, в казачьих массах. Делалось то, на что указывал генерал Краснов в своих приказах и воззваниях, зажигая пожар восстания на Дону в апреле 1918 года, и то, что казалось провокацией в устах красновских кадетских банд. Уничтожение казачества стало неопровержимым фактом, как только Дон стал советским. Само собой разумеется, что при такой политике коммунистов мира никогда не будет и контрреволюция будет жить. <…> Не верю, – восклицает Миронов, – чтобы честные рабочие фабрик и заводов примирились с фактом вырезывания честных людей и безвинных расстрелов таких же рабочих деревни, как они сами, хотя бы и во имя социальной справедливости. Не верю, потому что рабочие больше всего страдали от произвола, и произвол-то заставил их идти на баррикады, а произвол, как таковой, во имя чего бы он ни совершался, всегда будет произволом; не верю, чтобы честный рабочий жаждал крови и согласился все разрушить до основания даже на хуторе, в станице и деревне, с которой он подчас еще не порвал не только духовной связи, но и физической. <…> В телеграмме к Вам, Владимир Ильич, я молил изменить политику, сделать революционную уступку, чтобы ослабить страдания народа и этим шагом привлечь народные массы на сторону Советской власти и в сторону укрепления революции. <…> С такими взглядами, повторяю, мне не по пути с коммунистами. Вот где кроется корень недоверия ко мне. И коммунисты правы: их политику истребления казачества, а потом зажиточного крестьянства я поддерживать не стану. Коммунисты, повторяю, правы. На безумие, которое теперь открылось перед моими глазами, я не пойду и всеми силами, что еще есть во мне, буду бороться против уничтожения казачества и среднего крестьянства… Теперь, Владимир Ильич, судите, кто я. Я не могу дальше мириться с тем насилием, с тем анархо-коммунистическим течением, которое господствует в нашей республике, которое осудило многомиллионный разряд людей – казачество на истребление… Я сторонник того, что, не трогая крестьянство с его бытовым и религиозным укладом, не нарушая его привычек, увести его к лучшей и светлой жизни личным примером, показом, а не громкими, трескучими фразами доморощенных коммунистов, у которых на губах еще не обсохло молоко и большинство которых не может отличить пшеницы от ячменя, хотя и с большим апломбом во время митингов поучает крестьянина ведению сельского хозяйства. <…> Я не хочу сказать, что все трудовое крестьянство оттолкнулось от Советской власти. Нет, в ее благо оно еще верит и не хочет возврата помещиков и капиталистов, но измученное в напрасных поисках правды и справедливости, блуждая в коммунистических сумерках, оно только обращается к вам, идейным советским работникам: “Не сулите нам журавля в небе, дайте синицу в руки”. <…>

Отражая этим письмом не личный взгляд на создавшееся положение, а взгляд многомиллионного трудового крестьянства и казачества, счел необходимым одновременно копии этого письма сообщить моим многочисленным верным друзьям. 31 июля 1919 г. Саранск.

Искренне уважающий Вас и преданный Вашим идеям

Комдонкор гражданин – казак Усть-Медведицкой станицы – Миронов»[571].

Положение с формированием Донского корпуса, однако, не улучшилось и в начале августа. Отношения с политработниками продолжали ухудшаться. В Саранск перестали присылать перебежчиков с Южного фронта. Миронов предложил направить в его корпус пойманных дезертиров – и в этом было отказано.

Тогда Миронов предложил провести мобилизацию крестьян в районе формирования корпуса, но это также было запрещено.

8 августа 1919 года Ф. К. Миронов написал в политотдел 1-й Донской кавдивизии заявление с просьбой «зарегистрировать его членом партии коммунистов». Миронов полагал, что его вступление в Коммунистическую партию поможет оздоровить отношения в корпусе. Он заявлял, что полностью поддерживает следующие лозунги партии коммунистов: «Вся власть – в лице Советов рабочих, крестьянских, казачьих и др. депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли народа и его руководителями в созидании новой жизни»; «Упразднение частной собственности на землю и все средства производства, хозяином которых делается народ»; «Да здравствует Российская пролетарско-крестьянская трудовая республика». «Заявление это, – писал Миронов, – я делаю в силу создающейся вокруг меня клеветнической атмосферы, дышать в которой становится трудно. Желательно, чтобы Реввоенсовет Южфронта и ВЦИК, его председатель т. Калинин, Председатель Реввоенсовета Республики т. Троцкий и Председатель Совета Обороны т. Ленин были поставлены в известность. За такую республику я боролся и буду продолжать бороться, но я не могу сочувствовать борьбе за укрепление в стране власти произвола и узурпаторства отдельных личностей, кои, во всяком случае, особенно на местах не могут утверждать, что они являются избранниками от лица трудящихся.

1919 г. августа 8 дня. К сему заявлению.

Комдонкор гражданин Филипп Кузьмич Миронов»[572].

Однако политотдел дивизии под давлением Рогачева, Ларина и Болдырева отверг это заявление Миронова. Партийная организация дивизии отказалась принять своего же командира корпуса в члены Коммунистической партии. Естественно, что это еще больше обострило отношения между Мироновым и политработниками корпуса. Еще 5 августа член РВС Донкорпуса Ларин направил в РВС Южного фронта Сокольникову письмо с требованием принять меры против Миронова. 12 августа другой член РВС Донкорпуса, Скалов, который еще недавно так горячо поддерживал Миронова, предложил прекратить формирование корпуса и распылить его по другим частям Южного фронта. Хотя контроль за формированием корпуса был возложен на Казачий отдел ВЦИК, ведущие политработники корпуса писали свои письма и доносы на Миронова, минуя Казачий отдел, подчас даже по частным каналам.

В середине августа на политработу в Донкорпус от Казачьего отдела был назначен Е. Е. Ефремов, молодой коммунист, работавший ранее в Гражданупре Южного фронта, но решительно расходившийся с Сырцовым во взглядах по отношению к казачеству. Ефремов добровольно выразил желание работать в Донкорпусе и быстро установил с Мироновым хорошие деловые и личные отношения. Но общая атмосфера в Донском корпусе продолжала оставаться ненормальной.

В середине августа Казачий отдел ВЦИК направил для обследования положения дел с формированием Донского корпуса одного из своих членов – Ф. Т. Кузюбердина. 19 августа 1919 года Кузюбердин выслал в Казачий отдел обстоятельный доклад о положении в корпусе. Автор доклада, в частности, писал:

«Как личность тов. Миронов в настоящее время пользуется огромной популярностью на Южном фронте, как красном, так и белом. Также среди мирной трудовой массы крестьянства в тех местах, где был и соприкасался Миронов, имя его чрезвычайно популярно в самом лучшем смысле: его имя окружено ореолом честности и глубокой преданности делу социальной революции и интересам трудящегося народа. Все донское революционное и, подчеркиваю, красное фронтовое казачество чутко прислушивается к тому, где находится и что делает Миронов; от внимания красноармейцев не ускользает ни одна мелочь, которая так или иначе задевает или отзывается на тов. Миронове. За Мироновым идут и могут пойти массы трудящегося народа, потому что Миронов впитал в себя все мысли, настроения и желания народной крестьянской массы в текущий момент революции, и потому в его открытых требованиях и желаниях невольно чувствуется, что Миронов есть тревожно мятущаяся душа огромной численности среднего крестьянства и казачества и как человек, преданный социальной революции, может и способен всю колеблющуюся крестьянскую массу и казачество увлечь в последний опасный момент на беспощадную борьбу с контрреволюцией. Миронов является единственным лицом, на которое смотрит с доверием и надеждой, как на избавителя от генеральско-помещичьего гнета и контрреволюции, казачество. Миронова нужно умело использовать для революции, несмотря на его открытые и подчас резкие выражения по адресу “коммунистов-шарлатанов”. Итак, первопричина недоверия к Миронову – это вообще его популярность, отсюда исходят и прочие сугубые недоразумения».

Далее Ф. Кузюбердин подвергает самой резкой критике деятельность политработников корпуса и делает следующий вывод:

«Корпус не сформирован и еле формируется. Красноармейцы вооружены против политработников, политработники вооружены против тов. Миронова. Миронов негодует на то, что ему, истинному борцу за социальную революцию, потерявшему здоровье на фронте, не только не доверяют, но даже стараются вырыть ему могилу, посылая на него неосновательные, по его мнению, доносы, и вследствие чего Миронов производит впечатление затравленного и отчаявшегося человека. В последнее время т. Миронов, боясь ареста или покушения, держит около себя непосредственную охрану. Политработники боятся Миронова. Красноармейцы в возбужденном состоянии в каждую минуту готовы к вооруженному выступлению на защиту Миронова от “покушения” на него политработников. Миронов, по моему мнению, не похож на Григорьева и далек от авантюры, но григорьевщина подготавливается искусственно, хотя, может быть, и не злоумышленно, и немалую роль в этом играют политработники. Миронов может быть ими спровоцирован и вынужден на отчаянный жест. Я довожу это до сведения Казачьего отдела ВЦИК и предлагаю принять немедленные меры. Если Казачий отдел по-прежнему находит необходимым формирование Особого Донского Корпуса, то в первую очередь необходимо заменить политработников и для постоянной связи и контроля над Мироновым выслать в качестве комиссара к Миронову одного или же двух членов Казачьего отдела ВЦИК»[573].

Еще ранее сам Миронов отправил в Казачий отдел ВЦИК следующую телеграмму:

«Шлю искренний привет Казачьему отделу. Глубоко тронут вниманием ко мне и к моей работе по созданию боевого корпуса, но, к сожалению, должен заявить, что творчеству моему в этом отношении ставятся непреодолимые препятствия. О них детально доложит Кузюбердин. Я первый раз жалуюсь не за себя, а за дело, ибо эти лица не понимают, что творят. Я же одно лишь скажу. Дорогие товарищи! Я состою членом Казачьего отдела, и знайте, что Миронов до конца жизни своей будет нести крест свой и не изменит Великому делу социализации средств производства, а отсюда, следовательно, и социальной революции. Помогите мне рассеять черную хмару, нависшую надо мной. Это мне нужно. Этого хочет фронт… Смею уверить, что массы идут не за личностью ко мне, а как за носителем определенных идей, которые лелеет трудовая крестьянская и казачья масса. И этой идее, повторяю, я не изменю. Кстати, командированные политотделу от Южного фронта в корпус состоят целиком из людей, подвизавшихся в Хоперском округе. Поначалу комиссаром дивизии был назначен Ларин, бывший председатель Хоперского ревкома. Он плохо реагировал на безобразия, которые творились в округе. Мобилизованные казаки, что составляют главную массу в корпусе, ненавидят как его, так и всех политических работников, знакомых им по своим деяниям в их родных станицах. Ларин и теперь назначен членом РВС корпуса. Озлобленные на казаков, эти политработники переносят на меня, думая, что неуспех их среди красноармейцев происходит от моего влияния. Стремясь восстановить авторитет свой и авторитет партии, люди эти прибегают ко всевозможным мерам и, впадая из крайности в крайность, окончательно дискредитировали и себя и дела, коим они служат. Самое лучшее для социального равновесия – это уход всех политических работников из корпуса и замена их новыми людьми с более развитым политическим кругозором. 16 августа 1919 г.»[574].

Митинги в корпусе происходили в середине августа почти ежедневно. На одном из митингов Ф. К. Миронов получил записку с вопросом: «Как должно жить человечество, и что такое социальная революция». Примерно в это же время Миронов познакомился с программой эсеров-максималистов. Глубоко переживая трагическую судьбу донского казачества, узнав из печати и из писем о тяжелых последствиях политики расказачивания в районе Уральска, видя вокруг глухой ропот среднего крестьянства, недовольного продразверсткой, зная к тому же об успехах деникинских войск, Миронов не переставая думал о том же самом – что такое социальная революция, как закрепить ее успехи и избежать крайностей, как построить в дальнейшем жизнь русского народа, и прежде всего крестьянства и казачества. К тому же Миронов был явно обижен и даже оскорблен отказом коммунистической ячейки Донского корпуса принять его в члены РКП(б). Неудивительно, что программа максималистов показалась Миронову убедительной и правильной. В одной из частных бесед он сказал в эти дни: «Я считал себя беспартийным, оказывается, я принадлежу к партии максималистов». Желая как-то привести в порядок свои мысли и убеждения, Миронов написал для себя своеобразную декларацию под заголовком «Да здравствует Российская пролетарская крестьянская трудовая республика». Эту декларацию Миронов не распространял среди казаков своего корпуса. Составленная всего в нескольких экземплярах, эта декларация находилась в бумагах Миронова и была изъята и приобщена к «делу Миронова», о котором пойдет речь в следующем разделе. Декларация была анонимной, она подписана словами: «Рабоче-крестьянская – казацкая партия» – но подобной партии в то время не существовало. Однако Миронов не отрицал своего авторства, он не отрицал и того, что многие мысли и положения этого манифеста он высказывал в своих речах на митингах и в некоторых воззваниях. В своей декларации Миронов не только развивает, но и выражает в более резкой форме многие мысли, которые были уже им высказаны в письме к В. И. Ленину от 31 июля 1919 года. Позднее Миронов публично признал, что многие из положений его декларации оказались ошибочными.

Тем не менее этот документ является важным свидетельством того, каким образом многие трагические события весны и лета 1919 года преломлялись в сознании значительной части среднего крестьянства и трудового казачества, не только решительно протестующего против неправильной политики «расказачивания», но и не приемлющего и всех главных принципов политики военного коммунизма и одновременно боящегося восстановления прежней помещичьей власти, ненавидящего Колчака и Деникина:

«Злая русская действительность, которую мы все сейчас переживаем, спрашивает нас:

1. Чего хочет генерал Деникин?

2. Чего хотят коммунисты?

3. На чьей стороне моральная сила?

4. На чьей стороне физическая сила и техническая?..

Все эти вопросы страшные, но мы на них отвечаем. Во-первых, генерал Деникин стремится восстановить власть капитала, власть помещика, власть буржуазии. Будет ли конституционный царь, будет ли буржуазная республика – это безразлично: русскому рабочему и землеробу-крестьянину в том и в другом случае придется распроститься на долгие годы и за себя, и за своих детей с мечтою о свободе, о лучшей доле, с мечтою о земле и воле, с мечтою о фабриках и заводах и снова стать рабом нужды, холода и голода, рабом темноты и невежества. Пролетариату и крестьянству придется восстановить все убытки буржуазии, которые она понесла за время революции, а многим придется заплатить ценою своей собственной жизни. Мы видим, что у Деникина задача одна, ясна и определенна.

Во-вторых, мы не видим, чтобы задача коммунистов, захвативших всю власть в свои руки, была ясна и определенна. Для нас непонятна эта дерзкая монополия над властью народа кучки людей, вообразивших себя в своем фанатизме строителями социальной жизни по не виданному до сих пор способу: огнем и мечом. Они кричат о счастии будущего человечества, о грядущем рае и свободе, воле, земле, братстве, равенстве, любви, правде, а на деле: Свободы – нет. Земли – нет. Земельная политика выразилась в искусственном насаждении так называемых коммун и советских хозяйств, с применением наемного труда, эта политика ведет к созданию нового класса советских батраков и государственно-обязанных крестьян… Отбирая у трудового крестьянства последние остатки живого и мертвого инвентаря и завоеванную им у помещиков землю, коммунисты парализуют (останавливают) возможность дальнейшего прогресса (т. е. движения вперед) сельского хозяйства, которое является основой всей народнохозяйственной жизни страны.

Братства – нет.

Равенства – нет.

Правды – нет.

Любви – нет.

И вдобавок: нет хлеба в городе, нет соли в деревне. Управление страной, как и при царе, находится не в руках свободно избранных Советов и их исполнительных органов, а в руках каких-либо специально назначенных сверху комиссаров либо в подтасованных и фальсифицированных учреждениях, именующих себя то Советами, то комбедами, то ревкомами, то особотделами. Под прикрытием социалистических фраз и слов коммунисты ведут политику узкопартийных интересов и надругиваются над классовыми интересами революционных трудящихся масс. О деревне же коммунисты заботятся постольку, поскольку из нее необходимо выкачать всеми мерами и средствами хлеб, скот, деньги и людей… Они не стараются залить пожар гражданской войны, а всеми своими приемами как бы намеренно его разжигают, что, мы в этом глубоко убеждены, подтвердит беспристрастная история… Коммунисты зашли в тупик, они сами не знают, что они хотят и где конец их утопических мечтаний. Не имея перед собой ясно поставленной и определенной цели, хватаясь за все, за что хвататься нужно было бы подождать, они, естественно, совершают ошибку за ошибкой, а каждая ошибка укрепляет позицию генерала Деникина и ведет к гибели социальную революцию…

В-третьих. Так как постройка коммунистического рая проводится при помощи притеснений, озлобляя трудовые массы, то и моральная сила на стороне Деникина. <…> Дезертирство – это не что иное, как ответ крестьянства на насильственное строительство коммун.

В-четвертых. Реальная сила на стороне Деникина. Что бы там, обманывая народ и красноармейцев, коммунисты ни расписывали о разложении армий белых – мы можем смело утверждать, что с каждым продвижением вперед Деникин получает новые сотни штыков. Наконец, если трудно было сдвинуть казаков генералу Краснову в 1918 году, то генералу Деникину сами коммунисты помогли сдвинуть не хотевших войны с трудовым народом казаков; казаки теперь охотно идут мстить за попранную правду на Дону. Техническая сила тоже на стороне Деникина.

Перед русским народом, еще не ослепленным утопией коммунизма, перед пролетариатом, трудовым крестьянством и казачеством стоит огромная задача – что делать… Мы отвечаем: прежде всего остановить Деникина, а затем разбить его. Остановить Деникина можно только единением народных сил… И первую остановку Деникину придется сделать помимо воли. На вторую остановку его сдвинет красная винтовка, а там дело его пойдет под гору так же быстро, как и карьера Краснова.

Наша программа такова:

Вся власть, земля, все фабрики и заводы – трудящимся.

В нашу задачу входит:

Устранение всех препятствий и преград и создание благоприятных условий для мирного (эволюционного) развития и достижения высших идеальных форм человеческого строя, лучших форм человеческого бытия. Помня, что социальный (т. е. общественный) и культурный прогресс безграничен, т. е. никаких конечных целей не имеет и не может иметь и не может быть уложен в рамки какой-либо даже максимальной программы (а коммунисты решили, что идеальнее формы, чем ими придумана, нет, а поэтому гонят весь народ в рамки своей программы), и сознавая невозможность достижения идеального социального строя путем революционного переворота, мы задачею социальной революции ставим не то, что нам желательно устроить, а то, что возможно и что должно быть осуществлено революционным путем.

Перед всем трудовым народом стоят сейчас такие задачи:

1. Полное уничтожение власти капитала.

2. Упразднение всех учреждений и институтов буржуазного строя.

3. Организация общества на новых трудовых началах, но не путем насилия, а путем долгого терпеливого и любовного показа.

Отсюда политическая программа “Российской пролетарско-крестьянской Республики” такова:

1. Вся власть принадлежит трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли народа и его руководителями в созидании новой жизни. Следовательно, необходимо немедленное восстановление всеми мерами и средствами в центре и на местах доподлинной власти Советов путем перевыборов Советов и созыва Всероссийского съезда представителей перевыбранных Советов.

2. Упразднение бюрократической власти, создавшей между трудовыми массами и властью непроходимую преграду, переизбрание всех исполнительных органов Советской власти и пересмотр всего личного состава советских сотрудников.

3. Упразднение Совета Народных Комиссаров, с передачей всех функций Центральному Исполнительному Комитету.

4. Предоставление Советам широких полномочий на местах в хозяйственном строительстве страны.

5. Упразднение смертной казни. Долой смертную казнь.

Когда Керенский старался восстановить смертную казнь за неисполнение боевых приказов, коммунисты кричали, что Керенский палач, сами же теперь применяют ее на каждом шагу. Дезертиры, т. е. не признающие коммунистов, расстреливаются ими сотнями.

6. Упразднение чрезвычайных комиссий и ревкомов.

7. Установление для революционных партий полной свободы слова, собраний, печати и союзов.

8. Неуклонное проведение в жизнь социализации земли и содействие объединению всех средств производства.

9. Социализация фабрично-заводской промышленности.

10. Пересмотр и установление справедливых налоговых ставок.

11. В целях борьбы с голодом: упразднение системы реквизиций, восстановившей деревню против города. Упразднение всех бюрократических учреждений по выкачиванию хлеба из деревни. Борьба с мировым империализмом для осуществления продуктообмена внутри Советской республики через потребительско-трудовую крестьянскую и рабочую кооперацию на основе общероссийского плана.

12. Пока враг угрожает революции, существование Красной Армии жизненно необходимо, а потому рабочий и крестьянин должны смотреть на армию как на свое детище, без которого невозможно существование революции, а следовательно, невозможна власть трудящихся над землею.

13. Желательно полное единение всех революционных сил на общей программе для скорейшего проведения в жизнь социального строя.

14. Всеми мерами и средствами остановить начавшееся коммунистами беспощадное истребление казачества, раскрыв трудовому крестьянству, чьих это рук дело и скрытый смысл этого адского плана…»[575]

Нетрудно увидеть в этой мироновской декларации влияние эсеровских программ, а также мелкобуржуазных иллюзий трудовиков. Нетрудно подвергнуть критике многие положения этой декларации, как утопические и невыполнимые в условиях жестокой гражданской войны. Но нетрудно заметить и влияние в данном случае на Миронова – честного и искреннего революционера – той глубоко ошибочной политики расказачивания, которая проводилась весной 1919 года на Дону и Урале, и тех насилий над средним крестьянством, которые проводились многими местными органами власти от имени РКП(б) и которые не раз столь резко критиковал В. И. Ленин, как крайне опасное извращение советской политики в деревне.

«Если среди него (среднего крестьянства. – Р. М.) замечается недовольство, – отмечал В. И. Ленин в апреле 1919 года, – то мы говорим, что это недовольство причиняется сверху, и надо знать – насколько оно законно при недостатке наших сил. Вы здесь, в столице, знаете, как трудна борьба с волокитой, канцелярщиной… А что делается в деревнях? Там люди, которые называют себя партийными, нередко являются проходимцами, которые насильничают самым бессовестным образом. А как часто приходится бороться с неопытными людьми, когда они смешивают кулака со средним крестьянством»[576].

Между тем напряжение в корпусе непрерывно нарастало. Е. Ефремов пытался как-то исправить положение, но ему это не удалось. Позднее, в сентябре 1919 года, в своем докладе Казачьему отделу ВЦИК, Ефремов свидетельствовал: «Видя скверное настроение Миронова, неопределенность положения и политику кумовства Политического отдела под руководством Рогачева я пошел к тов. Миронову. Он был не в духе. Мне хотелось узнать, что он думает. “Тов. Ефремов, – говорит он мне, – вы, коммунисты, скажите, ради создателя, почему вы не даете определенных отпоров и людей для формирования. Если вы мне не верите, скажите прямо, я уйду, не буду мешать, но не держите меня в заключении и неизвестности. Меня услали на Западный фронт – это была ссылка, я смирился! Теперь позвали меня, и в результате ссылка опять, в Саранск? Вот что делают коммунисты. Я знаю, кто это делает. Кажется, остается только застрелиться”. <…> На одном собрании, собранном Политотделом дивизии, произошел грандиозный скандал, в котором некрасивую, скажу, мерзкую роль сыграл т. Рогачев и другие хоперские коммунисты. Все это произошло в присутствии т. Миронова. Скандал в конце концов принял характер скандала с тов. Мироновым. На это собрание следует обратить серьезное внимание, оно окончательно раскололо даже политических работников на две стороны и положило окончательную пропасть между Мироновым и Политотделом. Назрел серьезный конфликт. Я встревожился и решил ехать в Козлов. Предварительно для ознакомления с настроениями и мыслями т. Миронова я зашел к нему. Он был мрачен. Возмущался, вспоминая прошедшее собрание, и волновался. Я успокаивал его и сказал, что понимаю все, что здесь делается, еду в центр и постараюсь там разъяснить создавшееся положение. Миронов спрашивает: “Вы куда? В РВС Южного фронта? Ничего не выйдет!” и т. д. “К Троцкому надо. К Ленину!” Я уехал в Козлов. Тов. Миронов оказался прав: я успеха не имел… Революционные массы казачества и крестьянства, чувствуя к себе недоверчивое отношение Политотдела, пошли за Мироновым. Политотдел во главе с тов. Рогачевым не понял масс, не смог привлечь массы на свою сторону, оттолкнул их от себя, и массы бросились к Миронову…»[577]

18 августа 1919 года Миронов узнал от своих друзей, что политотдел корпуса официально потребовал от РВС Южфронта расформирования корпуса, обвиняя при этом Миронова в григорьевщине[578]. В это же время Миронов узнал, что деникинская армия, отразив неудачное наступление Красной армии, перешла в новое наступление. Конный корпус под командованием генерала Мамонтова прорвался на стыке 8 и 9-й армий и, дезорганизовав тыл Красной армии, захватил несколько городов, в том числе Тамбов и Козлов. Штаб Южного фронта, который находился в Козлове, спешно эвакуировался на север. На всем Южном фронте сложилась крайне тревожная обстановка. Миронов больше не мог и не хотел ждать. Хотя формирование корпуса не было еще закончено, Миронов стал готовить его к выступлению на Южный фронт против Деникина. О подготовке корпуса к выступлению было срочно доложено в РВС Республики. Член РВС и член ЦК РКП(б) Смилга, обеспокоенный этими сообщениями, вызвал Миронова на прямой провод. Между ними состоялся разговор, в котором Смилга сказал: «Выезжайте немедленно. Вполне уверен, что все недоразумения разрешим…» И Миронов немедленно стал собираться в Пензу.

Миронов согласился приехать в штаб фронта к Смилге, правда, со своим личным конвоем в 150 казаков. Смилга также согласился, чтобы Миронов прибыл к нему с таким конвоем. Однако начальник станции в Саранске категорически отказался дать вагоны под столь большой конвой. Начальник станции в Саранске был, вероятно, вполне прав, со своей точки зрения, и никакого злого умысла в отказе или сговора со Смилгой у него наверняка не было. Транспорт находился в тяжелом состоянии, начальник станции в Саранске вряд ли мог успешно выполнять и приказы своего непосредственного железнодорожного начальства, и требование Миронова, да еще высказанное, видимо, в самой категорической форме, встретило отказ. Ведь Миронов ехал не на фронт, а в штаб того самого Южного фронта, которому он был подчинен. Вагоны того времени вмещали либо восемь лошадей, либо 40 солдат, так что для конвоя Миронова нужно было подать целый состав из 23–24 вагонов. Разбираться в особенностях положения Миронова и его отношениях с РВС начальник станции не мог, да и не его это было дело. Поэтому требование о предоставлении целого состава, чтобы командир корпуса мог поехать в Пензу (170 километров от Саранска) для разговора со своим начальством, начальник станции счел чрезмерным излишеством. Ехать же без конвоя Миронов отказался, опасаясь провокации и ареста. Вновь связываться со Смилгой Миронов не стал. Он решил действовать на свой страх и риск и все же выступить на фронт против Деникина. Миронов к тому же явно преувеличивал свои возможности и действовал еще и по принципу «победителей не судят».

22 августа 1919 года Ф. Миронов обнародовал свой «Приказ-воззвание», в котором говорилось:

«Честные граждане Российской республики: город Козлов, где находится штаб Южного фронта, эвакуируется. Красная Армия под натиском деникинских полчищ отходит… Кольцо вокруг русской революции, после страшных человеческих жертв, принесенных на ее алтарь, суживается. Земле и воле грозит смертельная опасность, которой не миновала Венгерская революция. Коммунисты своими злодеяниями вызвали на Дону поголовное восстание и гонят теперь русский народ на поправление своей злой ошибки.

Мне, вызванному 14 июня с Западного фронта в шестичасовой срок… спасать положение на Южном фронте, 5-го июля было поручено формирование корпуса из 3-х дивизий, преимущественно из донских беженцев. Формирование должно быть закончено к 15 августа. Но к этому числу мы видим только три полка, почти безоружных, раздетых и разутых людей, причем вооружение и снабжение для этих людей искусственно задерживается, что в конце концов может повести к недовольству, а там на очереди опять карательные отряды и усмирения…

Граждане казаки и солдаты Донской области!.. Умрем на фронте, истекающем кровью в неравной борьбе, за землю и подлинное счастье человечества, которое оно может выковать только само, но не кучка людей, не знающих жизни. Своим появлением корпус поднимет дух красных борцов. Помните, вы не одиноки. С вами подлинная душа измученного народа. Если и погибнете в боях, то погибнете за правду. Любить же правду и умирать за нее завещал Христос. Лучше смерть в открытом поле, чем возмущение на печке при виде народных мук.

Командующий Донским корпусом гражданин-казак Ф. Миронов»[579].

Примерно то же самое говорил Миронов и на большом митинге перед бойцами своего корпуса в этот же день – 22 августа. На следующий день Миронов отправил в штаб 9-й армии телеграмму такого содержания:

«Прошу передать Южфронту, что я, видя гибель революции и открытый саботаж с формированием корпуса, не могу больше оставаться в бездействии, зная из писем с фронта, что он меня ждет, выступаю с имеющимися у меня силами на жестокую борьбу с Деникиным и буржуазией»[580].

24 августа недоформированный Донской корпус выступил из Саранска на Южный фронт, в направлении расположения 23-й дивизии, которой ранее командовал Миронов и во главе которой теперь стоял его бывший помощник А. Голиков.

Перед выступлением из Саранска Миронов отправил И. Смилге телеграмму:

«Члену РВС Республики гражданину Смилге.

Копия всему трудовому русскому народу.

Не начинайте со мною и корпусом вооруженной борьбы, ибо платформа наша приемлема: вся власть народу в лице подлинных Советов крестьянских, рабочих и казачьих депутатов, избранных на основе свободной социальной агитации всеми трудящимися. Первый выстрел принадлежит Вам, и, следовательно, первую каплю крови прольете Вы. Доказательством того, что мы не хотим крови, служит то, что в Саранске остаются все коммунисты на местах… Если на этих пунктах соглашения возможны, клянусь, что генерал Деникин будет разбит и социальная революция будет спасена. Если нет – погибла она и погибло преждевременное, уродливое явление – коммуна и его вдохновители коммунисты. Не забывайте, что Парижскую коммуну зарезал мужик. Донской корпус ждет от вас политической и государственной мудрости, чтобы общими силами разбить Деникина…»[581].

Вместе с тем Миронов предупреждал, что если против него коммунисты будут вести войну, то и он будет вынужден убивать коммунистов. При выступлении из Саранска Миронов опубликовал еще одно воззвание, обращенное ко всему русскому народу:

«Измученный русский народ, при виде твоих страданий и мучений, надругательств над тобою и твоею совестью, – никто из честных граждан, любящих правду, – больше терпеть и выносить этого насилия не должен.

Возьми всю власть, всю землю, фабрики и заводы в свои руки.

А мы, подлинные защитники твоих интересов, идем биться на фронт с злым врагом твоим генералом Деникиным, глубоко веря, что ты не хочешь возврата помещика и капиталиста, сам постараешься, как это ни тяжело, все силы приложить и спасти революционный фронт, спасти завоевания революции…

На красных знаменах Донского революционного корпуса написано: вся земля крестьянам, все фабрики и заводы рабочим, вся власть трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, избранных трудящимися на основе свободной социалистической агитации. Долой самодержавие комиссаров и бюрократизм коммунистов, погубивших революцию.

Я не одинок. Подлинная, исстрадавшаяся по правде душа народа со мною, и в этом залог спасения революции.

Все так называемые дезертиры присоединяются ко мне и составят ту грозную силу, перед которой дрогнет Деникин и преклонятся коммунисты.

Зову всех любящих правду и подлинную свободу в ряды корпуса.

Командующий Донским Революционным Корпусом гражданин Миронов»[582].

Нетрудно задним числом осуждать эти воззвания, цитируя из них слова о необходимости «свалить партию коммунистов». Но следует помнить, в каком состоянии находился в те дни Миронов. Его выступление, по существу, было спровоцировано ошибочными действиями РВС Южного фронта, прекратившего формирование корпуса, политикой расказачивания, которую Миронов справедливо осуждал, а также конфликтом с РВС и политотделом Донского корпуса, конфликтом, в котором меньше всего был повинен Миронов. Выступление Миронова было, конечно, грубейшим нарушением воинской дисциплины, но это было также актом отчаяния. У Миронова и в мыслях не было переходить на сторону Деникина, и его выступление не было антисоветским мятежом, подобным мятежу Григорьева, ибо Миронов вообще не отождествлял тогда советскую власть с руководством Коммунистической партии. Но несомненно также, что выступление Миронова было направлено не только против Деникина, но и против коммунистов, и потому вполне естественно и закономерно, что в штабах Южного фронта и в РВС Республики выступление Миронова было расценено как антисоветский мятеж. Подлинных целей Миронова никто не знал, и последствий его выступления никто не мог предвидеть. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, узнав о выступлении Миронова, член РВС Республики И. Смилга объявил его не только нарушителем приказа, но и изменником. В обращении «К войскам Донского корпуса» Смилга объявил Миронова вне закона как изменника и мятежника и приказал его «живым или мертвым доставить в штаб советских войск».

Однако кое в чем Смилга явно перестарался. Так, 28 августа Смилга объявил новый приказ, в котором голословно утверждал, что «бывший начальник 23-й стрелковой дивизии, потом командир Донского корпуса вступил в сношения с Деникиным и поднял восстание против Советской власти». В этом приказе объявлялось, что «бандиты под руководством Миронова грабят население, чинят насилия над мирными гражданами» и что «из перехваченного письма Миронова видно, что он намеревается бежать в армию и там поднять восстание и открыть Деникину наш фронт». В заключение этого приказа напуганный, видимо, сверх меры Смилга восклицал: «Товарищи казаки! На нас рассчитывает негодяй Миронов, вас хочет обмануть лакей Деникина. Докажите, что он ошибся. Ни одна казачья шашка не должна подняться за изменником. РВС ходатайствует о награждении орденом Красного Знамени геройских казачьих частей. Он уверен, что казаки все как один скажут грязному предателю: смерть тебе! В тылу льется братская кровь. Виновники этого неслыханного преступления будут сметены с лица земли. Смерть изменнику Миронову!»

Миронов выступил из Саранска с несколькими тысячами человек, из которых только половина имела винтовки. Однако часть войск вскоре отделилась от Миронова, подчинившись приказу Смилги. Другая часть корпуса вместе с Мироновым шла лесными дорогами на юг, избегая населенных пунктов и не ведя, естественно, никаких боев с частями Красной армии, выделенными для преследования Миронова. Состоялось лишь несколько небольших стычек, в которых, по данным следствия, войска Красной армии потеряли шесть человек убитыми и умершими от ран. 30 красноармейцев было ранено.

Ленин узнал от РВС Республики о выступлении Миронова и вначале поверил версии РВС о его измене. 30 августа 1919 года Ленин написал записку Э. М. Склянскому, настаивая на быстрейшей поимке «крестника Сокольникова», то есть на поимке Миронова[583]. Нет ничего странного в том, что Ленину было трудно тогда разобраться о характере выступления Миронова.

Для «поимки» Миронова РВСР были выделены довольно значительные силы. Начальник 23-й дивизии Л. Голиков получил вечером 4 сентября 1919 года следующий приказ: «В случае появления в районе дивизии Миронова с остатком его отряда приказывается вам под нашу личную ответственность, политкома дивизии, а также всего командного состава немедленно их разоружить, арестовать и препроводить в штаарм. В случае малейшего сопротивления расстреливать на месте без суда и следствия. Малейшие колебания со стороны командного или комиссарского состава будут рассматриваться как измена и повлекут виновных к самым тягчайшим наказаниям, о чем начдиву, политотделу дивизии оповестить командиров, комиссаров и политработников частей»[584].

Приказ о задержании Миронова получил и командир конного корпуса С. М. Буденный. Вот как он описывает этот эпизод в первой части своих мемуаров: «Не закончив полностью формирования корпуса, Миронов увел казаков из Саранска будто бы для оказания помощи Южному фронту, а на самом деле для того, чтобы перейти на сторону белых». В это время, по свидетельству самого Буденного, он получил приказ двигаться к Новохоперску для разгрома прорвавшегося в тыл Красной армии конного корпуса генерала Мамонтова. «Но изменника Миронова, – пишет Буденный, – упускать не хотелось. Располагая данными о Миронове, мы разработали маршрут движения к Новохоперску так, чтобы в полосе движения встретить его корпус». Встреча действительно произошла 14 сентября 1919 года. Как пишет Буденный, при встрече с его частями Миронов выстроил свой отряд, но конная группа Городовикова подскакала к нему, взяла под конвой и привела к Буденному. Миронов был возмущен.

«– Что за произвол, товарищ Буденный? – кричал он. – Я построил свой корпус, чтобы совместно с вашим корпусом провести митинг и призвать бойцов к усилиям для спасения демократии.

– Какую это вы собирались спасать демократию? Буржуазию! Нет, господин Миронов, поздно, опоздали!

– Что это значит?

– Бросьте притворяться, Миронов. Вы прекрасно понимаете, что обезоружены как изменник, объявленный вне закона…»[585]

Совершенно очевидно, что весь этот разговор был выдуман много лет спустя. Является, однако, фактом, что когда обессилевший и поредевший отряд Миронова, в котором оставалось всего около 500 человек, встретился с корпусом Буденного, то Миронов и его отряд без всякого сопротивления сдался и сдал оружие.

Коротко допросив некоторых командиров Донского корпуса, Буденный издал приказ о расстреле Миронова и предании суду шедших с ним командиров и комиссаров. Но Буденный не успел, к счастью, расстрелять Миронова. Случайно оказавшийся в расположении корпуса Буденного Троцкий приказал отправить Миронова и всех его «соучастников» в город Балашов, где предать их суду Чрезвычайного военного трибунала.

После выступления Миронова Казачий отдел ВЦИК также объявил самочинный уход Миронова из Саранска действием, которое можно приравнять к контрреволюции. Миронов был выведен из состава Казачьего отдела. Однако, не возражая против объявления Миронова врагом Советской России, Казачий отдел также потребовал создания специальной комиссии для выяснения всех обстоятельств выступления Миронова и ошибочных действий политработников корпуса.