Поражение советской власти на Дону и в других казачьих районах в первой половине 1918 года породило как среди руководящих деятелей Донской республики, так и в ЦК РКП(б) дискуссию о путях и принципах дальнейшего строительства советской власти в казачьих областях и в целом об отношении пролетарской диктатуры к трудовому казачеству.

1 июня 1918 года В. И. Ленин подписал декрет Совнаркома об организации советской власти в казачьих районах.

В этом декрете говорилось:

«…1. Все казачьи области и войска рассматриваются как отдельные административные единицы местных советских объединений (губернии).

2. Трудовому казачеству совместно и на равных правах с проживающим на казачьих землях трудовым крестьянством и рабочими предоставляется право организации Советской власти по форме:

а) войсковых или областных (по типу губернских) Советов казацких, крестьянских и рабочих депутатов; б) районных или окружных (по типу уездных) Советов казацких, крестьянских и рабочих депутатов;

в) станичных или поселковых (по типу волостных) Советов казацких, крестьянских и рабочих депутатов.

Представители трудового казачества при ВЦИК образуют секцию, которая делегирует своих членов во все Наркоматы для разрешения вопросов, касающихся казацких областей и войск…»[505]

Новый декрет СНК, как мы видим, не предусматривал в дальнейшем создания в казачьих областях автономных советских республик, но он и не предусматривал отказа от основных принципов строительства советской власти – избрания органов власти в центре и на местах при участии всего трудящегося населения данного района.

В августе 1918 года эвакуированное из Ростова-на-Дону Донское советское правительство приняло решение ликвидировать все свои дела к 1 сентября, о чем было сообщено В. И. Ленину и Я. М. Свердлову. В сентябре Президиум ВЦИК принял отчет Донского советского правительства и постановил считать его деятельность оконченной.

В целях привлечения трудового казачества на сторону советской власти и для объединения той его части, которая уже вела борьбу против контрреволюционного красновского режима, СНК РСФСР 3 сентября 1918 года принял декрет об образовании нового советского Войска Донского. В этом декрете говорилось:

«…Не смогло славное трудовое казачество уберечь своих державных прав. Царский порядок опять завелся на Дону. Обезлюдели хутора и станицы, хлеба стоят неубранными, нищает и гибнет трудовое казачье племя.

Дабы положить предел обманам и козням мятежника Краснова и его сторонников и провести в жизнь декреты центрального правительства о новом трудовом и свободном устройстве Донской земли, Совет Народных Комиссаров постановил:

Созвать походный Круг советского Войска Донского – Войсковое правительство, облеченное всей полнотой власти на Дону и составленное из представителей трудящегося донского населения, с оружием в руках защищающего законную власть Советов от мятежных банд.

В состав походного Круга советского Войска Донского входят представители донских советских полков, а также хуторов и станиц, освободившихся от офицерской и помещичьей власти.

Походному Кругу Донского советского Войска, впредь до восстановления законно избранной Советской власти на всей территории Донского войска, предоставляются все права и прерогативы войсковых Советов, указанные в декрете Совета Народных Комиссаров от 1 июня 1918 года.

Ближайшей и непосредственной задачей походного Круга является восстановление на Донской земле советского социалистического строя и очищение территории Донского Войска от всех контрреволюционных сил. Для достижения указанной цели походному Кругу предоставляется право:

1) Призыва в ряды советских войск всего трудового населения Дона.

2) Руководства организацией донских вооруженных советских сил.

3) Согласование действий этих сил на всем Донском фронте.

Установление порядка выборов и нормы представительства, а также самый созыв походного Круга возлагается на особую комиссию, образуемую по указанию Президиума ВЦИК»[506].

Как известно, ни новый походный Круг, ни новое советское Войско Донское так и не были созданы, однако декрет об их создании имел определенное агитационное значение, так как основывался на принципе союза пролетариата и трудового казачества.

Тогда, в сентябре 1918 года, для руководства подпольным движением в городах и станицах Донской области было образовано Донбюро РКП(б) в составе П. Г. Блохина, И. А. Дорошева, Л. С. Лукашина, И. В. Решеткова, С. И. Сырцова и А. А. Френкеля. Во главе этого бюро встал 25-летний ростовский большевик С. И. Сырцов. Член партии с 1913 года, С. И. Сырцов имел определенный опыт работы среди рабочих Ростова и Нахичевани. Он был очень плохо знаком с социально-экономическими и политическими проблемами казачьих районов, хотя и выдавал себя нередко за знатока «казачьего вопроса».

По мере того как возрастала сила ударов Красной армии на Южном фронте и приближался час освобождения Дона от немецкой оккупации и красновской власти, становился все более острым и актуальным вопрос о дальнейших путях советского строительства на Дону. Мнения на этот счет резко разошлись.

Так, например, бывший председатель ЦИК Донской Советской Республики В. С. Ковалев писал в докладной записке члену РВС Республики и Южного фронта К. А. Мехоношину:

«История показала, что победителем выходит тот, кто умеет быстро увлечь массы за собою. Историческим примером может служить борьба с Калединым, который был вооружен до зубов, а у нас в руках было одно оружие – рабочие, крестьяне и казаки, и мы вышли победителями. На Дону Советская власть была, и эту власть поддерживало все трудовое население Донской области, но как только эта власть стала проводить принципы социализма, то буржуазия, воспользовавшись этим случаем, развила максимальную агитацию по хуторам и станицам против социалистов, но не против Советской власти. Масса от нас отшатнулась и перешла в лагерь наших врагов. а) Следовательно, будущее правительство должно быть осторожно в проведении тех или других мероприятий. б) Также нельзя себе подчинить тот или другой народ силою оружия, а нужно, чтобы народные массы сами признали ваш авторитет. Вывод: победить казаков нужно не только пулей, но и силой убеждения и своей правотой по отношению к ним. Этим мы заставим их перейти на нашу сторону. Если не перейдут на нашу сторону, то это будет не победа, а военный успех и произойдет оккупация…»

Ковалев предложил сохранить автономию Донской области и создать правительство области из коммунистов и беспартийных, зарекомендовавших себя лояльными сторонниками советской власти. Персонально он предлагал самого Мехоношина, Сырцова и Миронова («остальных даст ЦК»). Для отдельных станиц Ковалев предлагал максимально использовать прежних работников Советов, бежавших ранее от Краснова («Этим приемом мы покажем, что ничего нового мы не вводим, а только восстанавливаем Советскую власть»)[507].

Сходной точки зрения придерживался на проблемы советского строительства в казачьих районах и Казачий отдел ВЦИК, который после освобождения части округов от белогвардейцев принял следующие тезисы о политике советской власти в отношении казачества:

«1. Мы, члены Казачьего отдела ВЦИК, всецело поддерживаем политику, клонящуюся к обезвреживанию, изоляции или выселению из пределов Советской России контрреволюционных верхов казачьей и всей иной буржуазии, скрывающейся в казачьих областях.

2. Настаиваем на непременном и безоговорочном привлечении казачьих бедняков и середняков к активному участию в строительстве Советской власти в казачьих областях.

3. Принимая во внимание ошибки прошлого в казачьих областях, мы пришли к твердому убеждению, что закрепить положение там Советской власти может лишь твердая административная политика, проводимая революционным казачеством совместно с остальным населением казачьих обл. и осторожная экономическая политика, резко не затрагивающая жизненных интересов темного середняка. Мы будем всеми законными доступными мерами убеждать всех товарищей, что в казачьих областях, как и во всех окраинах России, после занятия нашими войсками следует давать возможность приглядеться к Советской власти и почувствовать, что Советская власть не враг их, а настоящий защитник трудовых масс.

4. Мы приветствуем Советскую власть, клонящуюся к передаче трудовым казакам и крестьянам свободных земель, бывших во владении контрреволюционных верхов и помещиков.

5. Мы будем настаивать перед ВЦИК на амнистии и восстановлении в правах гражданства всех трудовых элементов казачества, бессознательно пошедших за буржуазией против Советской власти»[508].

Весной 1919 года один из руководящих работников Южного фронта, Потемкин, следующим образом сформулировал свои предложения о советском строительстве на Дону: «…Советская власть на Дону уже существовала и можно было перейти к выборам хуторских, станичных (волостных) и даже районных Советов. Необходимо провести выборы хотя бы временных Советов, а не останавливаться лишь на одном назначении комиссаров во всевозможные ревкомы: районные, станичные и хуторские. Из этих выборов казачье население видело бы, что действительно Советская власть перешла к тому, о чем говорила, да и сам казацкий быт таков, что в хуторах и станицах всегда было выборное начало… Такое выборное начало дало бы спайку с местным населением, и оно больше бы держалось и боролось за свою выборную власть. Казак в общем развитее крестьянина, и он легче усваивает все новшества Советской власти. Настроение казачества определяется социально-экономическими условиями… Хороший партийный работник на Дону должен знать особенности казачества и играть на душевных свойствах его, и как только казак принимает сторону убедившего, то он идет напролом»[509].

На такой же точке зрения стоял и Ф. К. Миронов. Об этом свидетельствует его докладная записка в РВС Республики, которую он составил в середине марта 1919 года, оставив временно командование ударной группой войск 9-й армии Южного фронта. В записке Миронова, в частности, говорилось:

«Чтобы казачье население удержать сочувствующим Советской власти, необходимо:

1. Считаться с его историческим, бытовым и религиозным укладом жизни. Время и умелые политические работники разрушат темноту и фанатизм казаков, привитые вековым казарменным воспитанием старого полицейского строя, проникшим во весь организм казака.

2. В революционный период борьбы с буржуазией, пока контрреволюция не задушена на Дону, вся обстановка повелительно требует, чтобы идея коммунизма проводилась в умы казачьего и коренного крестьянского населения путем лекций, бесед, брошюр и т. п., но ни в коем случае не насаждалась и не прививалась насильственно, как это обещается теперь всеми поступками и приемами “случайных коммунистов”.

3. В данный момент не нужно бы брать на учет живого и мертвого инвентаря, а лучше объявить твердые цены, по которым и требовать поставки продуктов от населения, предъявляя это требование к целому обществу данного поселения, причем необходимо считаться со степенью зажиточности его.

4. Предоставить населению под руководством опытных политических работников строить жизнь самим, строго следя за тем, чтобы контрреволюционные элементы не проникали к власти…

5. Лучше было бы, чтобы были созданы окружные съезды для выборов окружных Советов и вся полнота власти была бы исполнительным органом этих съездом, а не случайно назначенных лиц. На съезды должны прибыть крупные политические работники из центра. Нельзя не обращать внимание на невежественную сторону казачества, которое до сих пор не видело светлых политических работников и всецело находилось в руках реакционного офицерства, духовенства и т. д.»[510].

Член Реввоенсовета Республики Аралов на этом докладе Миронова написал: «Всецело присоединяюсь к политическим соображениям и требованиям и считаю их справедливыми». Главком Вацетис также написал на докладе Миронова «Согласен».

Этой совершенно правильной точке зрения противостояла, однако, точка зрения Донбюро, возглавляемого Сырцовым. Сырцов, в недавнем прошлом левый коммунист, человек, склонный к крайностям, был озлоблен, настроен против казачества, дважды заставлявшего его вместе с верхушкой ростовских большевиков бежать из Ростова.

В своих письмах в ЦК РКП(б) Сырцов предлагал отказаться от всякой автономии Дона, разделить Донскую область на губернии, как и во всей России. Сырцов предлагал также отказаться вообще от создания выборной Советской власти на Дону, мотивируя это тем, что коммунистические организации в области еще слишком слабы, а без их руководства «казачье население избирало такие Советы, которые, не будучи строго партийными, не стояли на должной высоте, почему и не были долговечными: при первом же напоре Краснова растаяли, как воск». В освобожденные от красновцев места Сырцов предлагал назначать чрезвычайных комиссаров из числа коммунистов (в том числе и привлекаемых извне), наделенных особыми полномочиями. «Принимая во внимание, – писал Сырцов в ЦК, – что значительная часть Донской области по самой природе своей враждебна социалистической власти, отдельно сочувствующие элементы тонут в море темной невежественной буржуазно-казачьей массы (“Трудовое революционное казачество” больше существует как агитационная формула, чем на самом деле), предоставить самой массе, однородной в экономическом отношении, строить местные органы власти было бы ошибочно». Проявляя крайне плохое понимание аграрных проблем края, Сырцов тем не менее с апломбом писал следующее: «Особенности аграрного вопроса в Донской области состоят в том, что крестьянству с его земельным голодом приходится обращать взоры не на помещичью землю (ее здесь сравнительно мало), а на казачью. Казаки, являясь меньшинством населения Донской области, владеют большей частью земли (в форме войсковой, юртовой, казачьи паи)… Громадные участки земли сдавались почти за бесценок Войсковым правительством конозаводчикам, которые на этой даровой земле организовали крупные сельскохозяйственные экономии – настоящие “пшеничные фабрики”… Аграрная революция на Дону должна состоять в полном разрушении экономического базиса казачества – а таковыми наряду со всякого рода монополиями и привилегиями являются казачьи паи. Упразднение этого “паевого землевладения”, превращение войсковой земли в общегосударственную (которой будут распоряжаться общегосударственные пролетарские органы)… уничтожающее всякую экономическую грань между крестьянами и казаками. Крупные экономии (правда, сильно пострадали во время Гражданской войны) должны быть превращены в образцовые советские хозяйства… Вот наши общие, конечно, пока отправные и не систематизированные положения. Основное, принципиальное заключается в том, что Советская власть не останавливается почтительно перед казачьим землевладением, а, пользуясь результатом Гражданской войны, упраздняет экономическую основу “Русской Вандеи”. К сожалению, аграрный вопрос на Дону придется решать, не имея ни литературных, ни статистических материалов, собранные с большим трудом по этому вопросу материалы погибли при отступлении из Донской области»[511].

Мы видим, таким образом, что Сырцов предлагал крупные хозяйства на Дону превратить в образцовые советские хозяйства, а земельные проблемы крестьянства и иногородних решать за счет казачьих паев, в том числе и за счет трудового казачества, которое, по мнению Сырцова, было всего лишь «агитационной формулой». Сырцов дезинформировал ЦК, заявляя, что казаки являются меньшинством населения Донской области и что среди казаков преобладает «невежественная буржуазно-казачья масса». В сельских районах Дона казачество составляло большинство населения, а среди казаков бедняки и середняки, то есть трудовое казачество, значительно преобладали по численности в сравнении с кулаками и помещиками.

Хорошо понимая, что предлагаемое им «полное разрушение экономического базиса казачества» встретит решительное сопротивление основной массы казаков, Сырцов настаивал на проведении массового террора в казачьих округах и районах.

Этой же точки зрения придерживались и другие члены Донбюро.

Так, например, Френкель по поводу доклада Ковалева дал следующее заключение: «Боязнь Ковалева пули и эта жажда увещеваний – это старая болезнь казаков-большевиков (как-нибудь “миром уладить” со “своими”), близорукая слабость… ибо это в конце концов вылилось в сговоры с контрреволюцией, а последняя жестоко расправлялась с теми глупцами, которые думали сговорами убить контрреволюцию». Отвергая разумное предложение Ковалева привлечь к управлению на Дону не только большевиков, но и лояльных беспартийных казаков, Френкель писал: «Донское бюро самым решительным образом отвергает всякую мысль о правительстве с беспартийными»[512].

Более того, Донбюро, ссылаясь на «либерализм» и «мягкость» В. С. Ковалева, настаивало на отстранении его в дальнейшем от руководящей работы на Дону[513].

К сожалению, Орготдел ЦК РКП(б), во главе которого тогда стоял секретарь ЦК и Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, рассмотрев предложения Донбюро, принял точку зрения С. И. Сырцова. Было решено не создавать в освобождаемых районах Донской области никаких выборных органов советской власти, а создавать здесь ревкомы, наделенные чрезвычайными полномочиями.

Общее руководство окружными и станичными ревкомами было возложено на Донбюро и на РВС Южного фронта, при котором вскоре был образован Отдел гражданского управления, или Гражданупр. В состав этого отдела вошли армейские политработники. Фактическим руководителем Гражданупра стал вошедший в него от Донбюро С. Сырцов, в руках которого была, таким образом, сосредоточена основная власть в освобожденных районах Донской области. В столице Верхнедонского округа – станице Вёшенской ревком возглавил член Донбюро И. Решетков. В станице Казанской во главе ревкома встал армейский политработник И. Вольмер, во главе Усть-Медведицкого ревкома, как мы уже писали, был поставлен В. Федоров. В Хоперском округе председателем ревкома стал местный коммунист В. Ларин.

Для работы во вновь создаваемых ревкомах кроме сравнительно небольшого числа местных большевиков вскоре прибыло несколько десятков комсомольцев и членов партии из городов и областей центральных районов Советской России, из Донбасса, Царицына, из политотделов 8, 9 и 10-й армий.

Одна из первых задач, которую должны были решать новые органы власти на Дону, состояла в проведении продразверстки, то есть в изъятии запасов хлеба у кулаков и богатых казаков для снабжения как промышленных районов страны, так и Красной армии. Ревкомы брали на учет имущество и земли бежавших на юг с Донской армией белогвардейских офицеров и кулаков. Кое-где на базе национализированных помещичьих имений была начата организация советских хозяйств.

Однако очень скоро вся эта работа отошла в освобожденных, казачьих округах на второй план, а на первый план выдвинулась поставленная специальной директивой ЦК РКП(б) задача проведения в Донской области массового красного террора и расказачивания, пагубные последствия которого сказались скоро не только на всей обстановке в области, но и на всем положении Южного фронта.

* * *

«Террор» в переводе с латинского языка означает «страх», «ужас». Этим словом обозначают обычно применение систематического или массового насилия вплоть до физического уничтожения противника. Террор ставит обычно своей целью запугать большие группы или целые слои и классы людей, вынудить их к отступлению и уступкам. Общеизвестно, что в период революции к террору прибегают прежде всего свергнутые или оказавшиеся перед угрозой свержения правящие классы. Массовый террор против трудящихся, против народа сопровождает почти всякий подъем революционной борьбы. Однако и революционерам на первых порах нередко приходится прибегать к террору против врагов революции.

Марксизм вовсе не отрицает революционного насилия как для свержения старой власти, так и для подавления сопротивления врагов победившей революции. Не отрицает марксизм и использования такой крайней формы насилия, как террор. Еще в 1901 году в своей статье «С чего начать?» В. И. Ленин писал: «Принципиально мы никогда не отказываемся и не можем отказываться от террора. Это – одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии поиска и при известных условиях»[514].

Хотя свержение Временного правительства было осуществлено посредством насилия, однако в целом революционный переворот произошел в Петрограде сравнительно легко и сопровождался малым количеством жертв с обеих сторон. Сравнительно легко были подавлены и контрреволюционные выступления юнкеров и некоторых воинских частей, которые возглавили Керенский и Краснов. По существу, те меры принуждения, которые новое правительство применило к своим противникам, нельзя еще назвать террором. В отношении своих политических противников новая власть проявила сдержанность и даже великодушие. Большинство арестованных в ночь на 25 октября членов Временного правительства было вскоре освобождено. Керенский после первых неудач своего «наступления» на Петроград бежал и вскоре оказался за границей. Генерал Краснов был арестован, но вскоре отпущен, так как он дал «честное слово», что не будет бороться против советской власти. Было разоружено и отпущено на свободу и большинство рядовых юнкеров.

По существу, впервые в сравнительно широких масштабах террор был применен советским правительством лишь поздней весной и летом 1918 года в отношении кулаков и богатых крестьян, саботировавших снабжение голодающих городов хлебом и срывавших установленную еще Временным правительством хлебную монополию. В городах красный террор принял широкие размеры только с сентября 1918 года – после убийства председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого и покушения на жизнь В. И. Ленина. 5 сентября 1918 года СНК РСФСР принял по этому поводу следующее постановление:

«Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад председателя Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей;

что необходимо освободить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам;

что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры»[515].

В тяжелой и поистине критической обстановке осени 1918 года временная изоляция классовых врагов в тылу Красной армии, а также расстрел людей, организующих мятежи и заговоры, был суровой необходимостью, хотя в ряде случаев (например, в Петрограде) красный террор принимал чрезвычайно широкий размах и неоправданно жестокие формы.

Однако уже к концу 1918 года, когда определилось поражение чехословацкого корпуса на Восточном фронте, а в Германии началась революция, красный террор стал почти повсеместно свертываться и ослабевать. Мелкобуржуазные массы стали поворачиваться в сторону соглашения с советской властью, и В. И. Ленин призвал партию использовать этот поворот и постараться достигнуть соглашения со средним крестьянством, «с кустарем, с ремесленником, с рабочим, поставленным в наиболее мелкобуржуазные условия, со служащими, с офицерами и с интеллигенцией вообще». «Нет сомнения, – говорил Ленин, – что в нашей партии нередко замечается неуменье использовать поворот среди них и что это неуменье можно и должно преодолеть, превратить его в уменье»[516].

Эту же мысль В. И. Ленин настойчиво втолковывал своим слушателям и на собрании партийных работников Москвы 27 ноября 1918 года. «Вы знаете, – говорил он, – что по всей России во время чехословацкого выступления… меньшевики и эсеры в громадном большинстве были на стороне чехословаков, дутовцев и красновцев. Это положение требовало от нас самой ожесточенной борьбы и террористических методов этой войны. Как бы люди с разных точек зрения не осуждали этого терроризма, а это осуждение мы слышали от всех колеблющихся социал-демократов, – этот терроризм, для нас ясно, что он был вызван обостренной гражданской войной. Он был вызван тем, что вся мелкобуржуазная демократия повернула против нас. Они вели с нами войну различными приемами – путем гражданской войны, подкупом, саботажем. Вот такие условия создали необходимость террора. Поэтому раскаиваться в нем, отрекаться от него мы не должны. Мы должны только ясно понять, какие условия нашей пролетарской революции вызвали остроту борьбы. Эти особые условия состояли в том, что нам пришлось действовать против патриотизма, что нам пришлось заменить Учредительное собрание лозунгом “Вся власть Советам!”. Но теперь, в конце 1918 года, по словам Ленина, в положении и настроениях всей мелкой буржуазии происходит глубокий поворот. Она разочаровалась в англо-французском и американском империализме, который оказался ничем не лучше германского и который выступает в качестве душителя свободы России. Мелкая буржуазия видит, что «союзники» становятся главным врагом русской самостоятельности, и ее патриотизм толкает ее в сторону советской власти. Ибо «Россия не может быть и не будет независимой, если не будет укреплена Советская власть. Вот почему, – продолжает Ленин, – произошел такой переворот и в связи с ним на нас лежит теперь задача – определить свою тактику. Очень ошибся бы тот, кто задумал бы провести этот лозунг нашей революционной борьбы на тот период, когда между нами не могло быть никакого примирения, когда мелкая буржуазия была против нас, когда наша непоколебимость требовала от нас применения террора. Теперь это была бы не непоколебимость, а просто глупость – недостаточное понимание тактики марксизма, потому что тактика марксизма определяется соотношением классов… Теперь, когда эти люди (т. е. мелкая буржуазия) начинают поворачиваться к нам, мы не должны отворачиваться от них только потому, что наш лозунг в листовках и в газетах был другим. И когда мы видим, что они делают полуоборот к нам, мы должны написать эти листовки заново, потому что изменились отношения этой мелкобуржуазной демократии к нам. Мы должны сказать: милости просим, мы вас не боимся, если вы думаете, что мы умеем действовать только насилием, то вы ошибаетесь и мы могли бы достигнуть соглашения»[517].

Эти указания В. И. Ленина целиком и полностью можно было отнести и к Донской области, особенно к ее северным округам, где к началу 1919 года большая часть трудового казачества отвернулась от Краснова и генеральской контрреволюции и стала поворачиваться к советской власти, где казачьи полки один за другим открывали фронт, сдавали оружие наступавшей Красной армии и расходились по домам. Именно здесь для большевиков было особенно важным суметь достигнуть соглашения с трудовым казачеством, пойти даже на определенные уступки, чтобы дать возможность бедняцким и середняцким казачьим массам оглядеться, обдумать свое положение и затем прочно встать на платформу советской власти. Ничего этого, однако, не было сделано.

В самом конце января 1919 года по докладу Донбюро Оргбюро ЦК РКП(б) приняло циркулярное письмо-директиву о расказачивании, которое 29 января 1919 года было направлено «всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах»[518].

Нам неизвестно, как проходило в ЦК обсуждение и принятие этой директивы. Из письма Трифонова, о котором мы еще будем говорить, можно сделать вывод, что циркулярное письмо ЦК от 29 января 1919 года было принято по докладу Донбюро РКП(б). Нет никаких свидетельств о том, что данная директива обсуждалась в Политбюро или где-либо вне Оргбюро ЦК. Совершенно очевидно, что Свердлов, который был не только руководителем Оргбюро ЦК, но и Председателем ВЦИК, не согласовал своей директивы с Казачьим отделом ВЦИК, этот отдел был поставлен перед свершившимся фактом и в последующие месяцы решительно протестовал против январской директивы. Можно с уверенностью сказать, что директива Оргбюро о расказачивании не была предварительно согласована и с Лениным. Как известно, выступая на VIII съезде РКП(б), Ленин говорил, что «в этой работе (то есть в работе Оргбюро ЦК. – Р. М.) мы были вынуждены всецело полагаться и имели полное основание полагаться на тов. Свердлова, который сплошь и рядом единолично выносил решения»[519]. В своей речи на экстренном заседании ВЦИК в день похорон Я. М. Свердлова В. И. Ленин также говорил, что Свердлов целиком и единолично ведал крупнейшими отраслями работы[520]. Можно поэтому с большой долей вероятности предположить, что директива ЦК от 29 января о «работе» в казачьих районах была принята единолично Я. М. Свердловым, который подписал и короткое сопроводительное письмо к этой директиве.

Однако местные работники не могли знать всех этих особенностей в работе ЦК РКП(б), когда отдельные исключительно важные по своим последствиям приказы и директивы принимались единолично теми или иными ответственными членами ЦК. Для работников партии, находившихся в казачьих районах, циркулярное письмо от 29 января было обязательным постановлением ЦК, и оно вызвало у многих из этих работников растерянность и недоумение.

Январская директива решительно противоречила всем предыдущим постановлениям СНК РСФСР о работе в казачьих районах. Она также полностью противоречила недавним декабрьским торжественным декларациям СНК, ВЦИК и РВС о том, что советская власть не будет наказывать тех казаков и казачьих офицеров, которые добровольно оставят красновскую армию. Еще совсем недавно СНК и ВЦИК торжественно обещали казакам, что советская власть не будет покушаться на основы казачьего быта, что казачеству будет предоставлена полная самостоятельность в устройстве своей жизни, что земли трудового казачества не будут затронуты новым аграрным законодательством. Еще совсем недавно в Обращении, подписанном В. И. Лениным и Я. М. Свердловым, говорилось, что советская власть не стремится к расказачиванию и к ломке строевого и экономического быта казачества, что все подобные слухи и разговоры являются гнусной ложью и подлой клеветой. В этом же Обращении говорилось, что право на землю в казачьих районах будет сохранено только за трудящимися, оседло живущими на войсковых территориях. И вот теперь новая директива отменяла все эти обращения, постановления и обещания. Эта директива предусматривала полную ломку всего строевого и экономического уклада казачества.

Разумеется, активные контрреволюционеры, продолжающие борьбу против советской власти, должны были понести наказание. Но почти все эти активные противники Советской власти ушли на юг с отступающей белоказачьей армией, некоторые из них были уже убиты казаками верхнедонских станиц, открывшими фронт. Однако при системе принудительных мобилизаций в красновскую армию летом и осенью 1918 года в этой армии служило большинство взрослого мужского населения казачьих районов, а все другие казаки помогали красновской армии поставкой подвод, фуража, коней и провианта. Таким образом, подпункт 1 январской директивы о проведении «беспощадного массового террора по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью», попадало фактически все казачье население Донской области. Не было ясно сформулировано и понятие «богатые казаки», которых в новой директиве предлагалось «истребить поголовно». По сравнению с крестьянством России даже казаки-середняки могли сойти за богатых – у них было больше и земли и скота. Однако и в отношении казаков-кулаков требование поголовного истребления было совершенно ненужной жестокостью. Во всех других русских губерниях проводимое в 1918 году комбедами раскулачивание предусматривало конфискацию у кулаков излишков земли и инвентаря, но отнюдь не физическое истребление. Расстреливали лишь отдельных кулаков.

Особенностью казачьих районов были большие патриархальные семьи, в которых казаки-старики пользовались особым уважением. Консервативные и даже монархические убеждения стариков-казаков, служивших когда-то верой и правдой «царю-батюшке», не составляли секрета. Было бы нелепым требовать от стариков, чтобы они отказались от своих консервативных убеждений или от своей глубокой приверженности к православной вере. Однако было еще более нелепым наказывать и расстреливать казаков-стариков за то, что они высказывались против новых советских порядков. Совершенно неправильным и поспешным с политической точки зрения был пункт январской директивы о немедленном уравнении «в земельном и во всех других отношениях» казаков и «пришлых иногородних». Фактически иногородние были даже поставлены над казаками, так как казакам предписывалось под угрозой расстрела немедленно сдать все оружие, а иногородних предписывалось вооружить этим оружием. Но еще более поспешным и ошибочным был пункт директивы о разработке «в спешном порядке» мер по массовому переселению на казачьи земли бедноты из других губерний России.

Принятие циркулярного письма от 29 января 1919 года было грубой политической ошибкой, это было, по существу, преступление перед революцией. Не говоря уже о принципиальных политических или моральных соображениях, проведение в жизнь январской директивы в казачьих областях, где все мужское население было вооружено и отлично владело оружием, где в станицах и хуторах мобилизация могла быть проведена в считаные часы и дать десятки пеших и конных полков; в этой обстановке директива о расказачивании и массовом терроре неизбежно должна была вызвать восстание казаков, что поставило бы под угрозу не только Южный фронт, но и все завоевания революции.

Неудивительно, что подписанное Свердловым циркулярное письмо вызвало растерянность и протест у многих местных работников-коммунистов. К тому же органы советской власти в освобожденных районах еще не сложились, коммунистов здесь было совсем мало, их не хватало даже для укомплектования ревкомов. Красная армия прошла на юг, к Донцу, а вооруженные отряды при ревкомах были крайне немногочисленны и плохо вооружены.

Был обескуражен работавший на Южном фронте член ЦК и РВС Южфронта Сокольников. 10 февраля из Филонова он отправил в Москву следующую телеграмму:

«Москва, ЦЕКА коммунистов Ленину, Свердлову, копия: Троцкому.

Директива ЦК нуждается дополнением, учитывающим необычайное обострение стариками и молодыми. Необходимо удалить старшие года для чего провести их трудовую мобилизацию для общественных работ, примерно использовать для подмосковного угольного района, постройки железных дорог, разработки торфа, сланца. Этой цели нужно приступить постройке оборудования концентрационных лагерей. Пункт первый директивы не может быть целиком принят ввиду массовой сдачи казаков полками, сотнями, отдельными группами»[521].

Однако Донбюро не опротестовало директивы ЦК, которая и была принята в значительной мере по настоянию этого бюро. Донбюро не только передало циркулярное письмо ЦК председателям окружных ревкомов для исполнения, но и направило во все ревкомы освобожденных округов следующую собственную директиву:

«В целях скорейшей ликвидации казачьей контрреволюции и предупреждения возможных восстаний Донбюро предлагает провести через соответствующие советские учреждения следующее:

1. Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в районный революционный трибунал. (Уличенные, согласно директивам ЦК, должны быть расстреляны.)

2. При опубликовании приказа о сдаче оружия объявить, что в случае обнаружения по истечении указанного срока у кого-либо оружия будет расстрелян не только владелец оружия, но и несколько заложников.

3. В состав ревкомов ни в коем случае не могут входить лица казачьего звания некоммунисты. Ответственность за нарушение указанного возлагается на райревкомы и организатора местного ревкома.

4. Составить по станицам под ответственность ревкомов списки всех бежавших казаков (то же относится и к кулакам) и всякого без исключения арестовывать и направлять в районные трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания»[522].

Для более быстрого и массового террора кроме районных революционных трибуналов РВС Южного фронта принял решение создать во всех полках действующей армии временные военно-полевые трибуналы. В приказе РВС от 5 февраля 1919 года (№ 171) содержалось на этот счет следующее требование:

«Реввоенсовет Южного фронта… приказывает ввиду немедленного осуществления мероприятий по борьбе с контрреволюцией создать временные полковые военно-полевые трибуналы на нижеследующих основаниях: при каждом полку учреждается временно Военно-полевой трибунал, который движется вместе с наступающим полком. Второе: трибунал действует по пути продвижения части в местах ее расположения в данный момент, являясь органом расправы со всякими контрреволюционными элементами, не принадлежащими в данный момент к составу армии. Третье: трибунал состоит из политкома полка, являющегося председателем трибунала, и из двух членов и одного кандидата из состава полковой парторганизации, избираемых президиумом ячейки, утвержденных политкомом. Опрос свидетелей может иметь место в том случае, если трибунал находит это необходимым. <…> Пятое: приговоры трибунала обжалованию не подлежат. Шестое: материалы по всем делам трибунала должны препровождаться в соответствующие окружные ревкомы через политотдел дивизии. Приказ вводится в действие по телеграфу. Реввоен Южфронта – Ходоровский, Гиттис, Плят, Барышников, Дашкевич»[523].

С созданием полковых трибуналов и районных революционных трибуналов, то есть примерно с конца февраля 1919 года, в освобожденных районах Дона началась страшная кампания массового террора. При этом рассмотрение дел в трибуналах сплошь и рядом проводилось по спискам, разбор того или иного дела занимал порой всего несколько минут, и приговор был почти всегда один – расстрел. Расстреливались не только оставшиеся в станицах и на хуторах богатые казаки, но и середняки и бедняки, служившие недавно в красновской армии или высказывающие публично недовольство действиями того или иного ревкома. Расстреливались казаки-старики из разных семей. Расстреливались офицеры, добровольно сложившие оружие. Расстреливались даже женщины-казачки. Трибуналы выносили решения по доносам, которых никто не проверял. Никаких свидетелей в большинстве случаев не вызывали, и приговор приводился в исполнение немедленно. Среди жертв этого террора лишь ничтожное меньшинство было активными контрреволюционерами, вина большинства была незначительна, но еще больше было совершенно невиновных.

Конечно, не во всех округах и станицах террор был массовым. Очень мало расстрелов было, например, в Усть-Медведицком округе. В станицу Скуришенскую, где ревком возглавлял С. П. Стариков, с марта 1919 года он был также членом бюро Усть-Медведицкой организации РКП(б), – приехал трибунал, и председатель трибунала распорядился вырыть за ночь яму для захоронения 150 человек. Казаки-мужики скрылись в степи и в соседнем лесу. Но председатель трибунала распорядился арестовать стариков и женщин. При трибунале был отряд в 30–40 человек. Но при ревкоме был отряд в два раза больше, и Стариков не допустил в своей станице неправедного суда над неповинными людьми. В станице Глазуновской комиссар Федосеев также не позволил проводить массовый террор. Однако так было далеко не везде.

Особенно свирепый террор проводился в Верхне-Донском округе, в центральной станице которого – Вёшенский ревком возглавлял член Донбюро И. Решетков. Позднее С. Сырцов в объяснительной записке в Секретариат ЦК писал:

«Уважаемые товарищи. Считаю необходимым для сведения Секретариата сделать несколько разъяснений относительно телеграммы Сокольникова. Цифры расстрелянных в Вёшенском районе около 600 человек»[524].

Сырцов при этом явно преуменьшает число расстрелянных в станице Вёшенской и окружающих ее хуторах. Сотни казаков были расстреляны за несколько дней в станицах Мигулинской, Казанской и Шумилинской.

В романе «Тихий Дон» М. Шолохов пишет о расстрелах не только богатых казаков или офицеров, но и рядовых казаков, а также о возмущении всего казачества этими расстрелами. На хуторском сходе безрукий Алешка Шамиль говорит:

«Я так понимаю: неправдок гутарить – так неправдок. Рубануть уж, так сплеча. И я зараз скажу, что мы все, казаки, думаем и за что мы на коммунистов держим обиду… Вот ты, товарищ, рассказывал, что против хлеборобов-казаков вы не идете, какие вам не враги. Вы против богатых, за бедных вроде. Ну скажи, правильно расстреляли хуторных наших? За Коршунова гутарить не буду, – он атаманил, весь век на чужом горбу катался, а вот Авдеича Бреха за что? Кашулина Матвея? Богатырева? Майданникова? А Королева? Они такие же, как и мы, темные, простые, непутаные. Учили их за чапиги держаться, а не за книжку. Иные из них и грамоте не разумеют. И ежели эти люди сболтнули что плохое, то разве за это на мушку их надо брать?.. Вы забрали их, кто сдуру набрехал, казнили, а вот купцов не трогаете!.. Они, каких расстреляли, может, и последнего быка с база согнали б, лишь бы жизню им оставили, но с них контрибуцию не требовали. Их взяли и поотвернули им головы»[525].

И Шолохов далее показывает, что объяснения Штокмана о том, что Авдеич Брех расстрелян за то, что «пущал пропаганды, чтобы свергли Советскую власть», что Матвей Кашулин делал то же самое, а Майданников «надевал погоны и орал по улицам против власти», не производят никакого впечатления на хуторской сход.

В другом месте романа казак-старовер говорит Штокману: «Потеснили вы казаков, надурили, а то бы вашей власти и износу не было. Дурастного народа у вас много… Сам, небось, знаешь… Расстреливали людей. Нынче одного, завтра, глядишь, другого… Кому же антирес своей очереди ждать?» И далее казак рассказывает, что в Букановской станице расстреляли неграмотных казаков-стариков только за то, что они когда-то были избраны почетными судьями в станичный суд и сидели там, бывалоча, только для виду[526]. В своем романе Шолохов пишет обо всем этом лишь как о злоупотреблениях местных ревкомов, причем создается впечатление, что было расстреляно на Дону лишь несколько десятков казаков. Сказать больше перед началом 30-х годов Шолохов и не мог, да и за сказанное ему досталось тогда немало. Журнал «Октябрь» отказался печатать третью книгу «Тихого Дона» – как якобы оправдывающую контрреволюционные восстания казачества. В письме к Горькому в 1931 году Шолохов свидетельствует: «Некоторые “ортодоксальные вожди” РАППа, читавшие 6-ю часть, обвиняли меня в том, что я будто бы оправдываю восстание, приводя факты ущемления казаков Верхнего Дона. Так ли это? Не сгущая красок, я нарисовал суровую действительность, предшествовавшую восстанию; причем сознательно упустил такие факты, служившие непосредственно причиной восстания, как бессудный расстрел в Мигулинской станице 62 казаков-стариков или расстрелы в станицах Казанской и Шумилинской, где количество расстрелянных казаков в течение 6 дней достигло солидной цифры 400 с лишним человек»[527].

Особенно жестокие репрессии проводились в Морозовской станице, где во главе ревкома был поставлен заведующий экспедиционным отделом 10-й армии Богуславский. По свидетельству заведующего продотделом Морозовского райревкома Г. Донскова, Богуславский, едва лишь приступив к работе в своем ревкоме, получил телеграмму от заведующего Донским отделением Мусина, в которой Морозовский ревком обвинялся в слабом проведении диктатуры пролетариата. Получив эту телеграмму, Богуславский напился пьяным, пошел в тюрьму, взял список арестованных, вызвал по порядку номеров 64 сидевших в тюрьме казака и всех по очереди расстрелял. В дальнейшем Богуславский и члены ревкома Трунин, Толмачев, Васильев и Волков продолжали проводить массовые расстрелы казаков, вызывая их в ревком и к себе домой. Возмущение этими расстрелами было так велико, что когда в станицу Морозовскую переехал штаб 9-й армии, политотдел этой армии вместе с членом Донбюро И. Дорошевым распорядились арестовать весь состав Морозовского ревкома и провести следствие. Даже и короткое следствие выявило страшную картину диких расправ членов ревкома над жителями станицы и окрестных хуторов. Только во дворе председателя ревкома Богуславского было обнаружено зарытыми до 50 трупов убитых и зарезанных казаков и членов их семей. Еще 150 трупов нашли в разных местах вне станицы. Проверка показала, что большинство убитых не было ни в чем повинно и все они подлежали освобождению. По приговору трибунала 9-й армии Богуславский, Трунин и управделами ревкома Капустин были расстреляны. Другие члены ревкома были приговорены к длительному тюремному заключению и лишению прав[528].

Именно массовые расстрелы казаков, а также произвольные реквизиции скота и хлеба у казаков, причем очень часто у бедняков и середняков, принудительная конфискация рабочего скота прямо с поля, а также многих тысяч подвод – все это и вызвало стихийное восстание всего казачества Верхне-Донского округа, охватившее впоследствии и часть станиц Усть-Медведицкого и Хоперского округов.

Показательно, что восстание началось в ночь на 12 марта в станицах Казанской и Вёшенской (почему оно и получило название Вёшенского). Еще недавно казаки-вешенцы восстали против Краснова, перебили часть своих офицеров, открыли фронт и разошлись по домам, чтобы установить у себя советскую власть. Когда части Красной армии приблизились к станице Казанской, то почти все жители станицы вышли встречать Красную армию хлебом-солью. На митинг, по случаю освобождения Казанской от войск Краснова, собралось более 10 тысяч жителей станицы. В резолюции митинга говорилось: «Советская власть показала себя… честной и боевой защитницей интересов рабочих, крестьян и казаков. На страже этой власти становимся мы с клятвой дать беспощадный отпор приспешникам русских и союзнических капиталистов. Долой белых кровопийцев с нашего Дона». Здесь же был принят «привет Ленину», в котором казанцы писали: «Горячий привет тебе, Владимир Ильич! непреклонный борец за интересы трудящегося народа. Мы становимся бесповоротно под Красное знамя, находящееся в твоих руках. Да здравствует политика осуществления идей, за которые выступил пролетариат в Октябре»[529].

И вот теперь казанцы и вешенцы, а с ними тысячи казаков других станиц и хуторов взялись за оружие, чтобы положить конец власти коммунистов и ревкомов. Уже через несколько дней после начала восстания в рядах повстанческих отрядов было более 15 тысяч человек, и эта цифра продолжала возрастать. К концу апреля в повстанческой армии состояло около 30 тысяч бойцов, был создан штаб новой армии, в которой было образовано пять конных дивизий и одна бригада.

Недавно лишь начавшая выходить «Донская правда» писала тогда о восстании как о результате заговора офицеров и кулаков. «В станицах Казанской и Вёшенской, – говорилось в одной из заметок, – произошло восстание белогвардейцев. Бывшие офицеры, кулаки, атаманы и урядники, воротилы красновского режима подбили при помощи ряда провокационных листовок и действий население на восстание против Советской власти»[530].

Конечно, и кулаки, и спрятавшиеся кое-где бывшие атаманы, и некоторые офицеры охотно примкнули к восстанию. Однако в целом восстание было, несомненно, стихийным, и основную часть восставших составляли казаки – середняки и бедняки, в восстании принимало участие почти все население Верхне-Донского округа, в повстанческих дивизиях были женщины, старики и зеленая молодежь. В том-то и дело, что террористическая практика Донбюро на время сплотила всех казаков – и богатых, и бедных, и офицеров, и рядовых. Этот социальный состав Вёшенского восстания хорошо показан и в «Тихом Доне» Шолохова.

О характере Вёшенского восстания достаточно отчетливо свидетельствуют и его первые документы: воззвания, листовки, обращения. Так, например, в одном из воззваний к бойцам Красной армии говорилось:

«Братья-красноармейцы, из-под штыков мобилизованные коммунистами или вследствие нужды и голода зачислившиеся в ряды Красной Армии, к Вам братское слово.

Знаете ли Вы, во имя чего мы, казаки, подняли знамя восстания против коммунистов, те самые трудовые казаки, за одним обеденным столом с которыми многие из Вас еще так недавно вместе сидели, так недавно наши тощие лошаденки везли Вас на борьбу с буржуями.

Мы восстали потому, что вслед за Вами явились коммунисты, явились чрезвычайные комиссии, так называемая чека, которые начали арестовывать и расстреливать неповинных ни в чем наших и Ваших братьев казаков и крестьян, начали заниматься грабежом и насилиями, называя нас военнопленными, избивая плетьми и прикладами винтовок…

Мы, трудовые казаки и крестьяне, обещание дали выгнать насильников-коммунистов из родимой Донской земли. И мы выгоним их… Зарево народного восстания разгорается у нас с каждым днем все ярче и ярче.

Но в то же время мы клятву дали: ни единого расстрела, ни единого насилия не сделать не только над Вами, нашими братьями, но даже и над Вашими вожаками коммунистами-комиссарами, если они сдадутся добровольно.

Мы, трудовые казаки, бросили казачий фронт, протянули Вам братскую руку мира и разошлись по домам, поняв великую опасность, куда ведут нас наши атаманы, установившие за спинами нашими карательные отряды.

Поймите же и вы, товарищи, что гораздо худшее делают Ваши вожаки: они делают ужасное дело, у них более злодейское “чека”, более ужасные массовые расстрелы и заградительные отряды.

Знаете ли Вы, что коммунисты издали секретный тайный циркуляр о поголовном истреблении донских казаков и крестьян? Можно ли придумать большее злодеяние: стереть с лица земли население целой области!

Знаете ли Вы про письмо, в котором коммунист Решетков просит коммуниста Костенко прислать ему отряд палачей, ибо восемь палачей не успевают производить расстрелы.

Если Вы это знаете, скорее бросайте фронт, скорее уходите по домам, ибо трудовой, мозолистый донской народ, как казаки, так и крестьяне, твердо решили изгнать Ваших вожаков-коммунистов с вольных донских степей.

Долой коммуну и расстрелы!

Да здравствует народная власть!

Вперед за правое дело народа!

Окружной Совет Верхне-Донского округа»[531].

В другом воззвании «От Мешковского полка к солдатам Красной Армии» говорилось:

«Товарищи солдаты!

Вот уже другой год, как между нами идет гражданская война. Сначала она загорелась от пожара, воспламененного буржуазией и приверженцами царя, а теперь она продолжается, мы, трудовые казаки, скажем вам, отчего.

В декабре месяце прошлого года мы, товарищи казаки, узнав об обмане нас начальством своим и несправедливым и нечеловеческим злодейством какого-то появившегося, никому неизвестно от кого присланного карательного отряда, решили:

1) немедленно бросить весь фронт и идти по своим родным домам,

2) пустить в территорию своих станиц советские войска для преследования контрреволюционеров,

3) сдать все оружие, имеющееся на руках у казаков, и

4) содействовать всем, кто чем может, советским войскам.

И что же мы, товарищи, в благодарность за наши услуги получили: сотни расстрелянных трупов наших братьев, чуть не поголовную конфискацию скота и всего имущества и разного рода насилия над мирными жителями.

Совершали все это, товарищи, люди не с человеческим сердцем, уполномоченные в “чрезвычайных и заградительных отрядах”.

Вот, товарищи, скажите нам, какая разница между карательными и заградительными отрядами?

С нашей стороны, никакой!

Эти вот вышеизложенные мотивы и побудили нас к восстанию и продолжению гражданской войны…

Давайте, товарищи, уничтожим этих убийцев и мародеров, не уничтожая Советскую власть, которая нам так дорого досталась.

Да будет, товарищи, между нами, братство и равенство, при полном сознании человека!

Долой убийц-мародеров, надевших маску коммунистов!

Долой гражданскую войну!

Да здравствует братство и равенство!

Да здравствует трудовое казачество и крестьянство!

Да здравствует Советская власть!»[532].

Иллюзия насчет построения народной власти на Дону без коммунистов и без генералов, без красных и без белых, которая действительно существовала и у восставших казаков и у большинства новоиспеченных командиров сотен, полков и дивизий, выдвинувшихся из рядовых казаков и из младших офицеров, эта иллюзия очень скоро исчезла. Для большинства восставших, оказавшихся в окружении и испытывавших крайний недостаток в вооружении и боеприпасах, стало скоро ясно, что их восстание может рассчитывать на успех лишь при поддержке отошедших за Донец Донской и Добровольческой армий. Между командованием повстанцев и штабом Донской армии и Войсковым Кругом были установлены постоянные связи, поддерживаемые с помощью полученных от Антанты самолетов. С другой стороны, и Донская армия, еще недавно деморализованная и павшая духом, была обрадована известиями о восстании в тылу Красной армии. В телеграмме донскому атаману и председателю Войскового Круга генерал-лейтенант Иванов писал: «Счастлив поделиться с Вами радостной вестью, полученною мною от восставших казаков Верхне-Донского округа. Только что прилетел оттуда доблестный летчик хорунжий Тарарин, посланный туда мною 26 апреля с сотником Богатыревым, который остался там. Восстание в полном разгаре, число бойцов у восставших до 25 тысяч. Имеются орудия, пулеметы, а патроны отбиваются у красных. Настроение великолепное. Решили умирать, но не подчиняться еврейским комиссарам, которые в своей жестокости не щадили ни женщин, ни детей. Весть о прибытии наших летчиков быстро разнеслась по всему фронту восставших и окрылила их надолго»[533].

Вёшенское восстание чрезвычайно затруднило положение всего Южного фронта. Нарушилось снабжение фронта войсками и боеприпасами, часть войск пришлось повернуть против восставших. Из Центральной России спешно перебрасывались на Дон различные части на подавление восстания. К тому же возникла угроза расширения восстания на Хоперский и Усть-Медведицкий округа. Член ЦК РКП(б) Г. Сокольников срочно выехал в Москву для доклада ЦК о сложившейся на Дону грозной обстановке. В шеститомной «Истории КПСС» по поводу этого обсуждения в ЦК говорится следующее: «Огромное значение в борьбе с Деникиным и Колчаком имело изменение политики Советской власти по отношению к казачеству. Уже весной 1919 года Центральному Комитету стало ясно, что в этом вопросе были допущены ошибки. Жизнь показала, что директива об отношении к казачеству, данная Оргбюро ЦК в конце января 1919 года в циркулярном письме, оказалась неверной. Установка на преследование всех казаков – активных участников антисоветских выступлений мешала изоляции контрреволюционной верхушки от трудового казачества, сплочению его вокруг Советской власти. Директиву необходимо было исправить. 16 марта Центральный Комитет вновь обсудил вопрос о казачестве. Докладчиком выступил член Реввоенсовета Южного фронта Г. Я. Сокольников. Учитывая, что часть донских, оренбургских и других казаков не только не выступала против Советской власти, но и содействовала ей, ЦК решил приостановить применение против казаков мер, указанных в январском циркулярном письме, и проводить среди них политику расслоения. Смысл этого решения состоял в том, чтобы завоевать на сторону Советской власти новые слои казачества. Однако местные партийные, советские и военные власти на Дону и прежде всего члены Донского ревкома не торопились проводить в жизнь указания Центрального Комитета. Они придерживались старой линии расказачивания и этим нанесли серьезный вред Республике»[534].

И действительно, только 25 марта 1919 года Донбюро послало подведомственным ему ревкомам и политотделам армий Южного фронта следующую телеграмму:

«Оповестите срочно ответственных партийных и советских руководителей района, что ЦЕКА пересмотрел свою директиву и предписывает партийным работникам приостановить проведение массового террора. Совершенно не применять ничего, что может обострить отношения и привести к восстанию. Меры экономического характера, особенно реквизиции, должны применяться осмотрительно и осторожно. При невозможности вывезти продукты нет надобности их отнимать и нервировать население. Изъятие отдельных вредных контрреволюционеров, конечно, необходимо. Вёшенское восстание, конечно, надо раздавить со всей решительностью и беспощадностью, но по отношению к станицам невосставшим не должны огульно распространяться репрессии. Необходимо по отношению к южному казачеству применять больше суровости, не выходя за пределы. № 974. Сырцов»[535].

Только 22 апреля 1919 года РВС Южного фронта разослал по воинским частям следующую телеграмму:

«Для успешной борьбы с контрреволюцией на Дону приказывается неуклонно руководствоваться следующим: по отношению мирных жителей не прибегать к террору, преследовать только активных контрреволюционеров. Строжайше преследовать произвольные реквизиции. Тщательно организовать расплату за законные реквизиции, поставку подвод, не допуская реквизиции подвод, не допуская реквизиции рабочего скота, абсолютно воспретить взимание контрибуции. Организованное обложение чрезвычайным налогом производить только по особому разрешению РВС Южного фронта… В соответствии с настоящим приказом отменяются следующие приказы: РВС Южфронта от 5 февраля об организации полковых трибуналов, приказ от 15 февраля 1919 года о конфискации у казачьего населения повозок с лошадьми. Конфискации практиковать в пределах действительной потребности и законом установленных реквизиций со своевременной расплатой. Настоящий приказ немедленно телеграфом довести до сведения всех дивизий, полков, мирному населению. № 3448. РВС Южного фронта»[536].

Эти запоздалые распоряжения и приказы выполнялись, однако, крайне плохо. Во-первых, в условиях, сложившихся после Вёшенского восстания, резко возросли потребности частей Красной армии в продовольствии, повозках и лошадях. Но для расплаты за реквизируемое у казаков зерно и имущество командиры красноармейских частей располагали лишь обесцененными бумажными денежными знаками, которые уже мало кто принимал всерьез. В ряде случаев приходилось, за неимением других денег, расплачиваться с населением даже денежными знаками, выпущенными красновскими властями. Во-вторых, успешное развитие Вёшенского восстания вызывало крайнее озлобление против казаков и в Донбюро и в РВС Южного фронта, а это, в свою очередь, порождало чрезмерную жестокость и по отношению к восставшим казакам и в отношении к населению станиц и хуторов, поддержавших восстание. Так, например, через несколько дней после начала Вёшенского восстания С. Сырцов направил члену Донбюро И. Решеткову, бежавшему из Вёшенской в село Монастырщина, следующую телеграмму:

«Свяжитесь с отрядом 8-й армии т. Малоховского, выделенным для подавления контрреволюционеров, примите руководство политической стороной. За каждого убитого красноармейца и члена ревкома расстреливайте сотню казаков. Приготовьте этапные пункты для отправки на принудительные работы в Воронежскую губернию, Павловск и другие места всего мужского населения в возрасте от 18 до 55 лет включительно. Караульным командам приказать за каждого сбежавшего расстреливать пятерых, обязав круговой порукой казаков следить друг за другом»[537].

Член РВС 8-й армии И. Якир, один из первых кавалеров ордена Красного Знамени, отличившийся в зимних боях на Донском фронте, писал весной 1919 года в одном из своих писем-приказов: «Ни от одного из комиссаров дивизий не было получено сведений о количестве расстрелянных белогвардейцев, полное уничтожение которых является единственной гарантией прочности наших завоеваний… В тылу наших войск и впредь будут разгораться восстания, если не будут приняты меры, в корне пресекающие даже мысль о возникновении такового. Эти меры: полное уничтожение всех поднявших восстание, расстрел на месте всех имеющих оружие и даже процентное уничтожение мужского населения. Никаких переговоров с восставшими быть не должно»[538].

Неудивительно, что восставшие казаки не верили обращенным к ним воззваниям и листовкам с предложением добровольно сложить оружие. Они продолжали сражаться с крайним ожесточением и, хорошо зная местность, а также пользуясь помощью своих семей, наносили большой урон брошенным на подавление восстания частям Красной армии.

Подробно описывая возникновение и развитие Вёшенского восстания, М. А. Шолохов в своем «Тихом Доне» не скрывает и этого крайнего ожесточения борьбы с обеих сторон. Он пишет о том, как Григорий Мелехов отдавал распоряжение об убийстве пленных красноармейцев, как население хуторов избивало до смерти проводимых через эти хутора под конвоем пленных красноармейцев и комиссаров. Но Шолохов пишет и о жестокости красноармейцев. «После убийства Штокмана, после того как до Мишки (Кошевого – Р. М.) дошел слух о гибели Ивана Алексеевича и еланских коммунистов, – читаем мы в шолоховском романе, – жгучей ненавистью к казакам оделось Мишкино сердце. Он уже не раздумывал, не прислушивался к невнятному голосу жалости, когда в руки ему попадался пленный казак-повстанец. Ни к одному из них с той поры он не относился со снисхождением. Голубыми и холодными, как лед, глазами смотрел на станичника, спрашивал: “Поборолся с советской властью?” – и, не дожидаясь ответа, не глядя на мертвеющее лицо пленного, рубил. Рубил безжалостно! И не только рубил, но и “красного кочета” пускал под крыши куреней в брошенных повстанцами хуторах. А когда, ломая плетни горящих базов, на проулки с ревом выбегали обезумевшие от страха быки и коровы, Мишка в упор расстреливал их из винтовки.

Непримиримую, беспощадную войну вел он с казачьей сытостью, с казачьим вероломством, со всем тем нерушимым и косным укладом жизни, который столетиями покоился под крышами осанистых куреней… В этот же день он с тремя товарищами выжег дворов полтораста станицы Каргинской. Где-то на складе купеческого магазина достал бидон керосина и пошел по площади… а следом за ним горьким дымом и пламенем занимались ошелеванные пластинами, нарядные, крашеные купеческие и поповские дома, курени зажиточных казаков…»[539]

Выжигались, впрочем, нередко и целые хутора, при этом гибли оставшиеся в своих домах старики, женщины, дети. Шолохов описывает, как тот же Мишка Кошевой застрелил беспомощного деда Гришаку из кулацкой семьи Коршуновых и как вернувшийся в хутор Митька Коршунов, служивший в белоказачьих войсках в карательном отряде, задушил и зарубил в отместку мать Кошевого и его младших братьев и сестер.

Стремясь оправдаться перед вышестоящими властями, Донбюро в ряде писем и постановлений пыталось как-то оправдать развязанную им кампанию террора и доказать, что Вёшенское восстание возникло не потому, что в освобожденных районах проводился массовый террор, а потому, что этот террор проводился недостаточно решительно.

Так, например, член Донбюро и делегат VIII съезда РКП(б) А. А. Френкель представил в адрес съезда доклад о причинах Вёшенского восстания, в котором, в частности, говорилось следующее: «Ввиду немедленного проведения террора, ввиду трений между военными властями и ревкомами, ввиду допущения выборной власти, в которую проникли контрреволюционеры, в ночь с 11 на 12 марта в станицах Вёшенской, Мешковской, Казанской, Мигулинской, в хуторах Солонце и Шумилине вспыхнуло восстание. Главари восстания мобилизовали казаков от 16 до 60 лет; есть в рядах восставших и казачки. Восставшие раздобыли запрятанное оружие и, захватив у нас оружие и склады, хорошо вооружились всеми видами оружия. Восстание идет под лозунгом борьбы “Против коммунистов-жидов”, которые чинят грабежи, убийства, насилия, причем в воззвании главарей предлагается “Взять Советы в свои руки”. Против восставших предприняты уже военные действия, и восстание будет подавлено. Но это восстание показывает, что одним террористическим методом физического уничтожения наибольшего количества казаков, когда нет на Дону еще железной Советской власти, не пособить, так как всех казаков не уничтожить, а при таких условиях восстания будут продолжаться. Остается рядом с этим методом широко применять более радикальные террористические методы, указанные в той же инструкции ЦК, но еще не применяющиеся, а именно: экспроприация казачества (расказачивание) и массовое переселение их внутрь России, с вселением на их место пришлых трудовых элементов. Это лучшим образом растворит казачество. Но эти мероприятия под силу только центру, где должна быть образована особая комиссия для разработки этого вопроса. И к этому необходимо приступить срочно…»[540]

8 апреля 1919 года Донбюро приняло решение, в котором, полностью игнорируя новые указания ЦК РКП(б), отстаивало и защищало прежнюю террористическую политику. В этом решении Донбюро, в частности, говорилось: «Все это ставит насущной задачей вопрос о полном, быстром и решительном уничтожении казачества, как особой экономической группы, разрушения его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной его ликвидации»[541]. Тогда же, в апреле 1919 года, обобщая «положительные итоги» деятельности Донбюро, Сырцов писал в своей докладной записке: «Победы Красной армии вдохнули уверенность в крестьян, и они начинают расправу над казачеством… Ревкомы под влиянием крестьян переименовали станицы и хутора в волости и деревни… В целом ряде станиц и хуторов выводится из обихода слово “казак”… Станицы в Миллеровском районе обезлюдели. Казаки с семьями и кое-каким имуществом ушли с отступающей армией, зная, что оставшихся ждет крутая расправа… Общие условия заставляют нас, идя навстречу крестьянам, за исключением самых верхушек, сделать их своей опорой в деле ликвидации казачества»[542].

21 апреля 1919 года из поезда командующего Южным фронтом В. Гиттиса была направлена в ЦК РКП(б) следующая телеграмма: «Изюм. 21 апреля 11 часов. Донбюро утверждает, что возникновение восстания произошло не на почве применения первоначальной директивы, которая якобы “фактически не проводилась”. Донбюро заблуждается. В моем распоряжении есть официальные цифры, устанавливающие факт проведения директив в огромном масштабе в районе, который точно соответствует району теперешнего восстания. Насколько я знаю, Донбюро ничем не отменило изменение курса политики, что вполне соответствует его взгляду, что прежний курс не дал себя почувствовать. Мне совершенно неизвестны ни указания Донбюро донским парторганизациям о политической борьбе с распространением восстания, ни литературы, специально для этой цели выпущенной Донбюро»[543].

К сожалению, и Совнарком РСФСР принял в эти недели ряд поспешных и непродуманных решений. Так, например, 24 апреля 1919 года был издан декрет Совнаркома об организации переселения крестьянской бедноты из центральных губерний России в казачьи районы. Вскоре в наиболее населенные и бедные землей северные округа Донской области стали прибывать первые переселенцы. Между переселенцами и местными казаками сразу же стали возникать антагонистические отношения.

В мае 1919 года был образован областной ревком, в который вошли С. Сырцов, А. Белобородов и некоторые другие коммунисты. Этот ревком продолжал настаивать на проведении расказачивания и на насильственной ломке бытового и хозяйственного уклада казаков. С. И. Сырцов требовал также расчленения Донской области с передачей части ее округов Царицынской и Воронежской губерниям. Местным ревкомам шли указания о введении вместо округов районов, запрещалось вообще применение слова «казак», ношение лампасов. Протесты по поводу этой вздорной политики дошли до В. И. Ленина, и он 3 июня 1919 года направил в РВС Южного фронта В. А. Трифонову следующую телеграмму:

«Ревком Котельниковского района Донской области приказом 27 упраздняет название “станица”, устанавливая наименование “волость”, сообразно с чем делит Котельниковский район на волости.

В разных районах области запрещается местной властью носить лампасы и упраздняется слово “казак”.

В 9 армии т. Рогачевым реквизируется огульно у трудового казачества конская упряжь с телегами. Во многих местах области запрещаются местные ярмарки крестьянским обиходом. В станице назначают комиссарами австрийских военнопленных.

Обращаем внимание на необходимость быть особенно осторожными в ломке таких бытовых мелочей, совершенно не имеющих значения в общей политике и вместе с тем раздражающих население. Держите твердо курс в основных вопросах и идите навстречу, делайте поблажки в привычных населению архаических пережитках. Ответьте телеграфно. Предсовнаркома Ленин»[544].

Хотя в Хоперском и Усть-Медведицком округах казачество в марте 1919 года не поддерживало Вёшенского восстания, однако на протяжении всей весны 1919 года террор проводился и в этих округах, особенно в Хоперском, несмотря на то, что именно хоперское казачество отличалось в прошлом наибольшей революционностью и дало среди других округов наибольший процент казаков в Красную армию. Член партии из Замоскворецкого района Москвы М. В. Нестеров, направленный на хозяйственную работу в Хоперский округ, писал позднее в докладной записке в Казачий отдел ВЦИК:

«Будучи командирован ВСНХ в Донскую область для организации Совнархозов, я имел возможность ознакомиться почти за 2 месяца не только с экономической жизнью завоеванной местности, но и политической. Я находился в станице Урюпинской, центре Хоперского округа. Урюпинская от фронта в то время находилась примерно в 250–300 верст[ах], но в ней не было Совета, а был назначен Граждуправ Донской области. Ревком, партийная организация также были не выборные, а назначенные сверху. Партийное бюро возглавлялось человеком, абсолютно не знающим быта казачества и не умеющим подойти узнать его, действующим, по его словам, по какой-то инструкции из центра, причем инструкция из центра понималась о терроре как полное уничтожение казачества… Членов партии при 300 тыс. населения насчитывалось около сотни. Многие члены партии не имели представления о программе партии, некоторые недавние правые эсеры, бундовцы и т. д. Партбюро, со слов представителя его, Выборкова, работало в полном согласии и контакте с ревкомом и вполне одобряло его политику.

Но политика ревкома, на мой взгляд, очень и очень расходилась с обшей линией центральных учреждений. Зная казаков раньше, еще при царском режиме, свободолюбивыми, имеющими еще в то время свою выборную власть, привыкшими к коллективизму в работе (и сейчас можно встретить семьи в 25–30 человек, работающих на коммунистических началах без найма рабочей силы и обрабатывающих большие участки земли), теперь я встретил забитого казака, терроризированного, боящегося незнакомому человеку сказать лишнего слова, враждебно относящегося к местным порядкам, к местной власти, сидящего по хуторам и боящегося показаться в окружной станице, а то чего доброго отберут лошадь да и расстреляют. А расстрелы там были ужасные, ревтрибунал расстреливал казаков-стариков, иногда без суда, по донесению местного трибунала или по наговору соседей. Расстреливались безграмотные старики и старухи, которые еле волочили ноги, расстреливались казачьи урядники, не говоря уже об офицерах. Все это, по словам местных властей, по инструкции центра. Иногда в день расстреливали по 60–80 человек. Руководящим принципом было: “Чем больше вырежем, тем скорее утвердится Советская власть на Дону”. Не было ни одной попытки подойти к казаку деловым образом, договориться мирным путем, а подход был один – винтовка, штык. Можно было почти каждый день наблюдать дикую картину, когда из тюрьмы вели партию на расстрел. Здоровые несли больных, конвой с винтовками, револьверами разгонял с улиц по пути шествия прохожих. Все знали, что это обреченные на смерть. Часто мне приходилось видеть слезы у казаков, сочувствующих Советской власти, при виде таких сцен. Они возмущались и спрашивали – неужели Советская власть несет такой ужас, не верили этому…

При обысках агенты ревтрибунала и власти отбирали всякую посуду: стаканы, ложки и часто в свою пользу. Все это делалось на глазах казаков, которые возмущались, затаивали злобу против Советской власти. Страдали и ждали какого-нибудь спасения от местного произвола. Некоторые ждали какой-нибудь ревизии из Москвы, некоторые ждали наступления донской белогвардейской армии.

Не лучше обстояло дело и с продовольственной политикой. Во главе продовольственного отдела стоял некто Гольдин. Его взгляд на казачество был таков: казаки его враги, нагаечники, зажиточные, а посему до тех пор, пока всех казаков не вырежем и не населим пришлым элементом Донскую область, до тех пор Советской власти там не будет. Отсюда инструкция – быть беспощадным к казакам. Агенты с винтовками грубо врывались в хаты, не объясняя принципов Советской власти, требовали хлеба, скота, масла, яиц и т. п. Вся эта реквизиция носила безответственный характер, неорганизованный. Иногда отбирались дойные коровы на убой… Был случай в станице, в которой реквизировали 30 голов на убой, из них 12 стельных коров, казаки предупреждали, что это стельные коровы, когда их стали резать. Можно привести еще много фактов несправедливого отношения к казакам местных властей, но все эти факты имели и имеют единственную основу – неверный подход к казачеству.

В заключение я должен сказать, что весь этот печальный опыт в Донской области должен вскоре изменить политику по отношению к казачеству… Необходимо не словами и не винтовкою учить казаков коммунизму, а примером, делом сделать их верными союзниками Советской власти. А это сделать можно.

Член РКП(б) Замоскворецкого района М. В. Нестеров»[545].

О том же докладывал в Казачий отдел ВЦИК и другой московский коммунист К. К. Краснушкин, прибывший в Хоперский район 3 июня 1919 года из Сокольнического района Москвы для укрепления парторганизации станицы Урюпинской. Краснушкин в июне 1919 года работал в отделе народных судов при ревтрибунале, а также был юристом ревкома и управляющим делами ревкома. С 14 нюня он был председателем городского партийного комитета, то есть имел возможность за короткое время хорошо познакомиться с делами в районе.

Состояние этих дел поразило Краснушкина. Отметив неудовлетворительность партийной работы в Хоперском районе, автор доклада далее пишет о советской работе в районе:

«В советской работе Хоперского района был целый ряд причин, которые делали ее совершенно неудовлетворительной: а) абсолютное назначенство всех решительно ответственных работников Гражданупром, б) отдаленность Гражданупра от Донской области и по месту (г. Козлов), и по своему составу (чуждый казачеству элемент), в) недостаточно строгий выбор ответственных работников, который был необходим в особенности ввиду отсутствия выборного начала, г) чрезвычайно ограниченное количество ответственных работников, так что одному и тому же лицу приходилось заведовать двумя-тремя отделами сразу, д) отсутствие достаточно руководящего материала в смысле инструкций и директив, е) совершенное непонимание благодаря перечисленным причинам, задач Советской власти как Гражданупром, так и местной властью». По свидетельству Краснушкина, в учреждениях района было много совершенно черносотенных работников из старого аппарата власти. Но и многие коммунисты были не лучше. «Был целый ряд случаев, – пишет Краснушкин, – когда назначенные на ответственные посты комиссары станиц и хуторов грабили население, пьянствовали, злоупотребляли своей властью, чинили всякие насилия над населением, отбирая скот, молоко, хлеб, яйца и другие продукты и вещи в свою пользу; когда они из личных счетов доносили в ревтрибунал на граждан, и те из-за этого страдали… Отдел розысков и обысков при ревтрибунале, а также те же комиссары при производстве обысков отбирали вещи, продукты – совершенно беззаконно на основании лишь личных соображений и произвола, причем, как видно из переписок по дознаниям, отобранные предметы исчезали неизвестно куда. Эти отобрания и реквизиции производились сплошь и рядом, как можно судить по жалобам письменным и устным, с совершением физических насилий. Эти действия, в особенности отдела розысков и обысков, настолько возбуждали население района, что было признано необходимым возможно скорейший разгон этого отдела, что, однако, не было приведено в исполнение, потому что наступил момент общего восстания в Хоперском районе и необходимости срочной эвакуации, ввиду наступления деникинских банд… Как будет видно дальше, одной из серьезных и главных причин всеобщего восстания в Хоперском районе была, несомненно, террористическая по отношению к мирному населению политика ревтрибунала, руководимая неправильными указаниями из Гражданупра… Дело в том, что трибунал разбирал в день по 50 дел, а поэтому можно судить, насколько внимательно разбирались дела. Смертные приговоры сыпались пачками, причем часто расстреливались люди совершенно невиновные, старики, старухи и дети. Известны случаи расстрела старухи 60 лет неизвестно по какой причине, девушки 17 лет по доносу из ревности одной из жен, причем определенно известно, что эта девушка не принимала никогда никакого участия в политике. Расстреливались по подозрению в спекуляции, шпионстве. Достаточно было ненормальному в психическом отношении члену трибунала Демкину заявить, что подсудимый ему известен как контрреволюционер, чтобы трибунал, не имея никаких других данных, приговаривал человека к расстрелу. <…> Расстрелы производились часто днем на глазах у всей станицы по 30–40 человек сразу, причем осужденных с издевательствами, с гиканьем, криками вели к месту расстрела. На месте расстрела осужденных раздевали догола, и все это на глазах у жителей. Над женщинами, прикрывавшими руками свою наготу, издевались и запрещали это делать… Начало восстаний было положено одним из хуторов, в который ревтрибунал в составе Марчевского, пулемета и 25 вооруженных людей выехал для того, чтобы, по образному выражению Марчевского, пройти Карфагеном по этому хутору»[546]. Далее Краснушкин описывает недостатки и злоупотребления при эвакуации района.

Грубейшие ошибки Донбюро и окружных ревкомов признавал в своем докладе Казачьему отделу ВЦИК и председатель Хоперского ревкома В. Ларин. «Донбюро во главе с Сырцовым, – писал Ларин, – пыталось через Гражданупр проводить свою политику. Во главе станичных и окружных ревкомов оно поставило элементы, наиболее пострадавшие от Краснова. В большинстве у власти оказались люди без чутья и такта по отношению к казачеству; напротив, вспоминая прежние обиды, они допускали ряд безобразий, оказывались сплошь и рядом людьми нечистоплотными, бандитски настроенными. Первая директива ЦК, составленная при участии Донбюро РКП, давала этим элементам полный простор. Поставив раз у власти людей, Гражданупр не сумел наладить дело контроля на местах, и места жили своей жизнью, проводя “своеобразную” политику по отношению к казачеству… Из благих пожеланий (ставить во главе людей, наиболее пропитанных ненавистью к казачеству и тем создать аппарат, наиболее приспособленный к политике скорейшего расказачивания) Донбюро при создавшихся условиях, при отсутствии целеустремленного, авторитетного контролирующе-направляющего центра вышла сплошная чушь. Проведение первой директивы ЦК требовало сугубой осторожности, наличия фактических сил в распоряжении ревкомов. Об осторожности говорить не приходится, тем более что разъяснения Южфронта к первой директиве давали полный простор разнузданности по отношению к казачеству, оно объявлялось как бы вне закона, и всяким экспериментам для лиц нечистоплотных открывался широкий простор. Отсутствие контроля и работников развивало бандитизм. Это одно. Проводить первую директиву, хотя бы правильно поняв ее смысл, можно было при наличии вооруженной силы, при наличии агитационного аппарата, чтобы, с одной стороны, достигнуть расслоения и, с другой, предупредить возможность вспышек на почве проведения директивы в жизнь. Вооруженная сила существовала на бумаге, ни денег, ни обмундирования, ни вооружения местным ревкомам отпущено не было, фактические силы отсутствовали. Благое пожелание Донбюро (решительная чистка Донщины) при наличии тупоумных на местах работников, прямолинейно понявших директиву, при отсутствии сил привело к обратному: из меры революционной частенько превращалась в меру контрреволюционную… Верхи Донщины и в этом вопросе (в вопросе о переселении крестьян на Дон) очутились перед свершившимся фактом; ни плана, ни подготовительной агитационной работы в переселении крестьян не было. Вселение фактически коснулось двух северных округов, наиболее уплотненных по сравнению с югом. В таком большом вопросе, как земельный, нужна как нигде осторожность. Представлять дело так, что в северную часть казачества с наделами от 4 до 10 десятин удастся вкрепить крестьянство, нельзя. Беженцы Западного края при полном содействии власти отказывались от получения земли, боясь мести. Без предварительной подготовки вселение может объединить казаков в одно сплошное контрреволюционное целое, и северное казачество вместо расслоения и объединения массы от кулачества можно, наоборот, сплотить массу под предводительством кулаков». Ларин отмечал в своем докладе, что «цели советской продовольственной политики, принципы хлебной монополии не разъяснялись, а местные продовольственные органы действовали главным образом силой». По свидетельству Ларина, предписанный директивой ЦК массовый террор принес ничтожные результаты, так как «основы кулачества, сливок в округе не осталось. Все более или менее известное съезжало, а осталась мелкая рыбешка, которую, по существу, надо было самое большее выслать из пределов округа в рабочие батальоны. Однако разъяснения Южфронта предписывали расстрелы… Нашу карающую руку в большинстве испытали только бывшие хуторские атаманы да непроглядная темнота…»[547] Ларин подробно описывает также огромные недостатки в работе ревкома и других органов власти в Хоперском округе, не подчеркивая, однако, и своей собственной ответственности за многие злоупотребления властью в округе.

Наиболее глубокий анализ недостатков в работе Донбюро, а также причин Вёшенского восстания содержится в докладе члена коллегии Наркомата по военным делам, видного деятеля партии В. А. Трифонова, назначенного весной 1919 года комиссаром Особого экспедиционного корпуса и членом РВС Южного и Кавказского фронтов. В своем докладе в ЦК РКП(б) Трифонов писал:

«Те сведения, которые мне удалось собрать… указывают на вопиюще-небрежное и преступно-легкомысленное отношение партийного Донбюро и Гражданупра к своим обязанностям. Вместо серьезной оценки положения работа названных учреждений ведется с кондачка и наскока. Взять хотя бы основное и главное – отношение к казачеству. По докладу Донбюро (т. Сырцов), основанному якобы на знании местных условий и местной обстановки, ЦК РКП выработал линию поведения. Я не буду останавливаться на результатах этого поведения – ЦК они известны, но должен сказать пару слов об аргументации этой линии, данных Донбюро. Донбюро исходило из двух соображений: 1. Очевидная контрреволюционность казачества вообще и 2. Победоносное шествие и мощь наших армий. Казаков, явных контрреволюционеров, необходимо уничтожать, тем более что Красная армия в состоянии это проделать. Такова была главная мысль Донбюро.

Огульное обвинение казаков в контрреволюционности является, конечно, плодом незрелого размышления. Бытие определяет сознание – этой истиной мы всегда руководствовались. Бытие же казаков доброй половины Донской области – всех северных и восточных округов – отнюдь не таково, чтобы неизбежно толкать их в стан контрреволюции. Земельный казачий надел этих округов в среднем 2–4 десятины. Казачьи привилегии по организации торговых и промышленных предприятий не имеют совершенно никакого значения для указанных округов, так как торговля и промышленность здесь развиты очень незначительно. Условия существования ничуть не лучше, чем в смежных губерниях – Воронежской, Тамбовской, Саратовской. Кроме того, в Донской области налицо имеется характерный и очень благоприятный для Советской России факт несправедливого распределения материальных благ между южными и северными округами. Казачий земельный надел южных округов равен в среднем 25–20 десятинам, надел северо-восточных же, как я говорил, 2–4 десятины. Казачьи права на беспошлинную торговлю, на организацию промышленных предприятий и на недра земли имеют очень крупное значение для Черкасского и других южных торгово-промышленных округов, и эти права совершенно бесполезны для казаков севера. Право на рыбную ловлю ценно опять-таки для станиц, расположенных по низовью Дона и берегу Азовского моря, и не имеет совершенно никакого значения для Медведицкого, Хоперского и других северных округов. Словом, все те казачьи преимущества и привилегии, которые создали из казаков оплот для царского самодержавия, сосредоточены исключительно более или менее на юге области и сосредоточены искусственно. Южные станицы, как, например, ст. Новочеркасская, все время стояли во главе управления Донобласти и совершенно сознательно заботились главным образом о благополучии южных станиц в ущерб северным…

Материала, для того чтобы расколоть казаков, подогреть исстари существующую вражду Севера к господствующему Югу, более чем достаточно. Донбюро и Гражданупр не обратили на это никакого внимания, не потрудились разобраться в жизни края, где они налаживали Советскую власть, в результате край жестоко отплатил за такое игнорирование большевистской практики и большевистского опыта. Донбюро до сих пор еще считает, что целесообразно заменять советское строительство репрессиями – решениями с кондачка, здравый смысл марксистского рассуждения пагубным массовым террором… Для иллюстрации создавшихся в Донской области отношений я считаю нужным сообщить, что восставшие казаки в качестве агитационных воззваний распространяли циркулярную инструкцию партийным организациям РКП(б) о необходимости террора по отношению к казакам и телеграмму Колегаева, члена РВС Южного фронта, о беспощадном уничтожении казаков. Лучшего агитационного материала они, конечно, и выдумать не могли.

Вторая основная ошибка Донбюро и Граждупра заключается в том, что совершенно неправильно учли наше военное положение.

Наши победы в Донской области объясняются главным образом разложением казачества и переменой в его настроении. Донбюро вместо того, чтобы использовать эту перемену в настроении и закрепить несомненно существовавшие в казачьей среде советские настроения, решило опереться на штык и подрубило тот сук, на котором сидела Советская власть на Дону. Ошибки, граничащие с преступлением, совершенные нами на Дону, сильно спутали карты и осложнили положение. Нужно много усилий и много такта, чтобы выправить положение. Нужно прежде всего убрать из донской работы всех скомпрометированных предыдущей работой, старой “линией поведения” товарищей. Нужно совершенно новыми людьми начать новое строительство, только тогда можно иметь надежду на успех. В основу нового строительства нужно положить следующий основной принцип. Нужно твердо и определенно отказаться от политики репрессий по отношению к казакам вообще. Это не должно помешать, однако, строгому, беспощадному преследованию в судебном порядке всех контрреволюционеров. Нужно отказаться от мысли вселять в Донскую область, немедленно после ее освобождения, крестьян северных губерний. Такое переселение практически трудноосуществимо, а политически оно вредно и, конечно, всегда будет служить поводом к восстанию. Переселение в том виде, в каком оно было осуществлено теперь, без заранее разработанного плана, без специальной организации, является величайшим преступлением против переселенцев, которых казаки просто вырезали, и против Советской республики, которой это переселение уготовило, наряду с другими причинами, Донское восстание. В течение первых месяцев существования Сов. власти в Донской области можно и нужно ограничиться переселением казаков северных округов на юг – уравнением казачьих паев и наделением землей крестьян, уже живущих в донских станицах. Переселение казаков из одних округов в другие ничего необычайного для Дон. области не представляет, так как такая мера практиковалась и раньше… Наделение же крестьян, живущих на Дону, землею также пройдет безболезненно, так как об этом еще при самодержавии велись разговоры и больших возражений они не встречали. Пересадив северян на юг, мы тем самым привлечем на нашу сторону тех, кого переселяют, и те станицы, откуда переселенцы будут взяты, так как их земельный пай соответственно увеличится. Создав таким образом определенный кадр “советских казаков”, можно будет подумать и относительно дальнейшего расказачивания области. К этому вопросу, однако, нужно подходить с должной осторожностью и большим вниманием. Не лампасы и слова “казак” и “станица” сделали казака казаком, а его бытие. И нужно обратить сугубое внимание, нужно умелой пропагандой вскрыть все темные стороны былого казачества (их очень много) и практикой советского строительства показать светлые стороны новой жизни. И тогда казаки перестанут быть казаками…»[548]

Доклад В. Трифонова написан 10 июня 1919 года. Однако воспользоваться его рекомендациями в эти дни было уже нельзя. Военное положение на Южном фронте, еще весной столь благоприятное для Красной армии, в конце мая 1919 года решительно изменилось. Если на Восточном фронте как раз в эти недели и месяцы Красная армия одержала решающие победы над армиями Колчака, и войска Колчака, деморализованные и разбитые, стали поспешно отступать за Урал, то совершенно иное положение сложилось для Красной армии на Южном фронте.

Все планы командования Красной армии на юге спутало как раз восстание верхнедонских казаков. Подавить его не удалось. Умело маневрируя своими дивизиями, казаки Верхнего Дона сумели разбить большую часть брошенных против них и чаще всего наспех сформированных подразделений.

Как писал позднее А. Егоров, назначенный в середине 1919 года командующим Южным фронтом, «восстание (донских казаков – Р. М.) имело огромное значение для войск Южного фронта не только в качестве фактора, отвлекающего часть войск с нашего фронта, но и как событие, поднимающее у противника новые силы для борьбы с Советской властью… Восстание охватило к маю огромный район… К тому же деятельность восставших далеко не ограничивалась районом, очерченным на схеме. Повстанцы выходили на сообщения армий, грабя обозы, нарушая железнодорожное сообщение и затрудняя управление армиями, главным образом 9-й армией. Наличие такого крупного и территориально и по числу бойцов района восстания, служившего магнитом для белых, сказалось и на всем последующем ходе операций фронта»[549].

О том же писал в своих воспоминаниях и член РВС Республики И. Смилга.

«Советское правительство, – указывал он, – совершило, безусловно, громадную политическую ошибку в начале 1919 года, когда после ликвидации Краснова бросило лозунг о “расказачивании” и физическом истреблении “верхов” казачества и тех казаков, которые активно участвовали в борьбе против нас. Эта политика, продиктованная, к сожалению, зноем борьбы, скоро дала свои губительные результаты.

Положившее оружие казачество восстало почти поголовно. В значительной степени благодаря этому восстанию и отвлечению войск на его подавление удалось Деникину разбить нас на Северском Донце и выгнать из Донской области. Российский Конвент в борьбе с собственной Вандеей сделал чреватую последствиями ошибку, которая… усилила позиции действительных вандейцев-деникинцев. Уже летом 1919 года наша политика по отношению к казачеству была резко изменена в сторону, требуемую Мироновым»[550].

Лишенные прочной связи с тылом, части Красной армии, остановившиеся на рубеже реки Северский Донец, не могли продвинуться вперед. Это позволило белым армиям на Дону и Северном Кавказе привести в порядок свои потрепанные в боях части и пополнить их за счет новых мобилизаций. Командование всеми основными вооруженными силами на юге России было объединено в руках генерала Деникина. К тому же Антанта сумела весной 1919 года наладить через Черное море снабжение Добровольческой и возрожденной Донской армий танками, самолетами, всеми другими видами вооружения, огромным количеством обмундирования и боеприпасов. В составе белых армий были созданы ударные группы для прорыва фронта и выхода в тыл Красной армии.

Наступление белых армий под общим командованием Деникина началось в мае 1919 года и развивалось успешно. На стыке Южного и Украинского фронтов деникинская армия прорвалась в северные районы Донбасса. На Дону перешла в наступление Донская армия. Корпус генерала Мамонтова прорвался в тыл 10-й армии, а ударная конная группа Донской армии под командованием генерала Секретова прорвала фронт 9-й армии и двинулась вдоль линии железной дороги в направлении станицы Казанской. 7 июня конная группа Секретова соединилась с повстанческой армией Верхне-Донского округа. 9-я армия, сильно поредевшая, стала быстро отходить на север.

Отходила на север и 23-я дивизия, которой еще недавно столь успешно командовал Ф. К. Миронов. Самый близкий из друзей Миронова, начальник штаба 23-й дивизии И. А. Сдобнов, 7 июня 1919 года покончил жизнь самоубийством, тяжело ранив перед этом свою жену. Хотя в донесении об этом трагическом событии и говорилось, что причины самоубийства Сдобнова неизвестны, нетрудно представить, что именно толкнуло Иллариона Арсентьевича Сдобнова на этот акт отчаяния.

Одна за другой станицы Усть-Медведицкого и Хоперского округов захватывались белоказаками, причем во многих случаях этому предшествовало восстание казаков в станицах и хуторах и переход их на сторону Донской армии, которая включила в свой состав и расформированные дивизии повстанческой казачьей армии. Белоказачьи войска форсировали Дон и быстрым маршем в обход Царицына вышли к Волге в районе Дубровки. Отступление 8, 9 и 10-й армий становилось все более беспорядочным, армии теряли людей, оружие, боеприпасы, не успевали вывозить раненых.

В одном из донесений Генштаба Красной армии говорилось:

«Южный фронт в настоящее время обезлюдел и разложился. Остались лишь штабы и обозы с единичными стрелками. Противник опьянен успехом и стал крайне дерзок и смел. Конница его глубоко проникает в наш тыл, наводя на обозы панику. Положение фронта в общем катастрофическое»[551].

К концу июня в руках белогвардейцев оказался весь Донбасс, Крым, значительная часть Украины и вся Донская область. 24 июня пал Харьков, 30 июня части Красной армии вынуждены были оставить Царицын. В последующие месяцы деникинские войска вступили в пределы центральных районов Советской России, захватив Белгород, Курск и Воронеж. В сентябре Деникин дал приказ развивать наступление, ставя уже непосредственной задачей своей армии захват Москвы. Никогда за все время Гражданской войны Советская Россия не находилась в таком критическом положении.

Конечно, причин для этих тяжелых неудач Красной армии было немало.

Однако главное место в ряду этих причин занимала все-таки ошибочная и крайне вредная политика расказачивания, которая вновь толкнула большую часть казачества в ряды белых армий. Призывая рабочих Петрограда направить на Южный фронт лучших работников, В. И. Ленин писал, что именно казачество «одно только давало и дает возможность Деникину создавать серьезную силу»[552]. И действительно, в мае-июне 1919 года на Южном фронте у белых действовали 26 кавалерийских дивизий. Это были главным образом донские, кубанские и терские казаки.

Можно с уверенностью сказать, что серьезные ошибки, допущенные Донбюро и ЦК РКП(б) весной 1919 года в отношении казаков, а также ряд аналогичных ошибок в отношении среднего крестьянства в южных районах Украины, не позволили Красной армии завершить Гражданскую войну победой в 1919 году. Эти политические ошибки позволили противникам Красной армии и Советского государства продлить Гражданскую войну еще на один год, что принесло огромный урон молодой Советской Республике.