В предыдущей главе говорилось о быстром развитии антисоветского восстания на Дону. Дольше других держались, однако, северные Хоперский и Усть-Медведицкий округа. Но уже в конце апреля 1918 года отряды белоказаков стали появляться и в пределах Усть-Медведицкого округа. Как военный комиссар и начальник штаба обороны, Ф. К. Миронов принимает срочные меры по защите станиц и хуторов округа. Добровольцев было много, однако ощущался острый недостаток в оружии и патронах. Не было и единого командования, Миронов предлагал объединить все красногвардейские отряды, образовав роты, полки и бригады, и занять плацдармы по течению реки Дон. Но к его мнению тогда не прислушались, пережитки партизанщины были еще слишком сильны.

Под влиянием контрреволюционной агитации стали поднимать восстания и казаки некоторых станиц и хуторов северных округов. На хуторе Большом образовался в эти дни Совет вольных станиц и хуторов Усть-Медведицкого округа. Этот Совет заявил об отказе выполнять распоряжения советской власти. В станице Усть-Медведицкой были созданы подпольные контрреволюционные группы и небольшие партизанские отряды, состоящие главным образом из гимназистов, реалистов и проживавших в станице офицеров. В конце апреля гимназист Е. Подольский выстрелом в голову убил председателя Усть-Медведицкого ревкома С. Я. Рожкова. Кто-то из террористов через окно в доме Миронова трижды выстрелил в него, но промахнулся. Одна из подпольных террористических групп была раскрыта и арестована, ее члены были расстреляны по приговору ревкома.

В начале мая белоказаки подошли к Усть-Медведицкой, которая была объявлена на военном положении. Гарнизон ее, находившийся под командованием Миронова, был невелик, – всего около 160 человек.

9 мая в Усть-Медведицкой проводилось празднование Первого мая. (Мероприятие было перенесено, так как в 1918 году на 1 мая пришелся день Пасхи.) Выступая на многотысячном митинге, Ф. К. Миронов не скрывал тяжелого положения на Дону. «Я говорю, граждане, с вами, может быть, в последний раз, – сказал в конце своей речи Миронов, – но заявляю, что социальная революция совершилась и колесо ее повернуть вспять нельзя».

12 мая к станице подошел большой отряд белоказаков. После перестрелки стало ясно, что противник имеет значительное превосходство и если не придет помощь из Михайловской слободы, то придется оставить Усть-Медведицкую. Но из Михайловки сообщили, что красногвардейский отряд может подойти к Усть-Медведицкой только через два дня. Силы были слишком не равны, и Миронов приказал начать эвакуацию станицы. Некоторые из казаков перешли на сторону белых, часть красногвардейцев разбежалась. Еще раньше к Миронову пришла группа парламентеров из соседних станиц. Миронов обратился к ним с взволнованной речью, призывая воздерживаться от братоубийственной войны. Но как раз во время переговоров пришло известие о начавшемся окружении станицы. Удерживая парламентеров в качестве заложников, Миронов с небольшим отрядом красногвардейцев отступил к Дону. Отступление проводилось с чрезмерной поспешностью. В станице в эти часы оставался еще один отряд красногвардейцев с деньгами и ценностями. Миронов без проверки поверил сообщению одного из казаков о том, что все красногвардейцы сдались белоказакам. Поэтому, не дожидаясь второго отряда, Миронов со своими бойцами переправился через Дон и стал, обходя населенные пункты, отступать в сторону Михайловки. При этом он приказал отпустить парламентеров от казаков, поднявших восстание в своих хуторах и в станице Ново-Александровской. Только к ночи отряд Миронова добрался до Михайловки, в то время второго центра округа.

Другой отряд усть-медведицких красногвардейцев с деньгами и ценностями был захвачен восставшими казаками.

Руководитель Михайловского ревкома А. Савостьянов в грубой форме потребовал от Миронова объяснения в связи с уходом отряда из станицы Усть-Медведицкой и, не разобравшись в обстановке, едва не расстрелял Ф. К. Миронова как бывшего царского офицера.

Через несколько дней по приказу ревкома из Михайловки был направлен в Усть-Медведицкую карательный отряд примерно в 300 красногвардейцев и моряков во главе с Федоровым. Отряд шел вперед без должной разведки и охранения, не соблюдая элементарных правил военной дисциплины и организации. Ф. К. Миронов пошел вместе с отрядом, но по дороге Федоров отправил Миронова с поручением в Михайловку, а потом и в Царицын. Отряд Федорова занял Усть-Медведицкую, но на другой день был разбит превосходящими силами казаков и почти весь погиб в водах Дона. Это поражение лишний раз показало опасность партизанщины и важность хорошей военной организации.

В Михайловке в это время собралось много красногвардейских отрядов и групп, однако единого военного руководства не было. Между тем белоказаки приблизились и к Михайловке. В этих условиях окружной исполком поручил Миронову оборону слободы и ее окрестностей. Ф. К. Миронов развернул большую работу по укреплению обороны, он лично водил красногвардейцев в атаки, писал и печатал воззвания к донским казакам, ездил во многие хутора и станицы, где устраивал митинги и призывал казаков встать в ряды Красной армии. Лейтмотивом этих выступлений и воззваний был призыв к казакам своими силами подавить контрреволюцию на Дону. В своих воспоминаниях Миронов честно пишет, что он очень опасался за судьбу Дона и казачьего имущества: «Я говорил, чтобы собственными силами задушить на Дону контрреволюцию и не допустить для борьбы с нею красноармейцев из России, я говорил, что придут люди, которым чужды исторические и бытовые условия Дона, люди, которые будут рассматривать казака как контрреволюционный элемент: настанут дни ужасов и насилий и пенять придется на себя»[448].

25 мая 1918 года Председатель ЦИК и командующий войсками Донской Советской республики В. С. Ковалев издал приказ о назначении Ф. К. Миронова командующим войсками Усть-Медведицкого округа вместо Федорова.

Возглавив оборону всего округа, Миронов объявил мобилизацию казаков, призвав при этом вступать в Красную армию и казаков 32-го Донского казачьего полка, с которыми он прибыл на Дон с Румынского фронта. Большинство однополчан Миронова откликнулось на его призыв. Всего под командованием Миронова находилось в первой половине июня около 4000 бойцов. Но у них было мало оружия, особенно артиллерии и пулеметов. По настоятельной просьбе Миронова начальником штаба к нему был назначен И. А. Сдобнов, друг детства и юности. Сдобнов также с первых дней Октябрьской революции встал на сторону советской власти. Начальником артиллерии Усть-Медведицкого боевого участка был назначен А. Г. Голиков.

Правительство Донской Советской республики после падения Ростова переехало в Царицын, а затем в станицу Великокняжескую. Председателем СНК республики был избран И. А. Дорошев. Председателем ЦИК остался В. С. Ковалев.

В середине июня в Михайловке была получена следующая телеграмма от В. С. Ковалева:

«По линии ж. д. Царицын – Поворино – Урюпино, всем Советам, военным комиссариатам, штабам обороны, командирам частей, комендантам станций.

Копия: Северокавказскому окружному комиссариату, Воронежскому губернскому военному комиссариату.

Командующим войсками северных округов Донской республики на фронте от Поворино до Калача назначается товарищ Миронов… Все отряды, расположенные на территории Донской республики к северу от линии ж. д. Царицын – Лихая, находятся в непосредственном подчинении товарища Миронова.

14 июня 1918 г.»[449].

Уже в июне отряды под командованием Миронова провели ряд успешных операций. Оборона на юге страны была поручена в это время военному комиссару Северо-Кавказского военного округа (СКВО) и штабу Воронежского района Западной Завесы. Во главе штаба СКВО в Царицыне стоял бывший генерал-майор царской армии Носович. Этот генерал хотел весной 1918 года бежать в Добровольческую армию, но подпольный Московский отдел Добровольческой армии поручил Носовичу вступить в Красную армию. Направленный в качестве военного специалиста в Царицын, Носович получил также от антисоветских подпольных центров в Москве поручение вредить большевизму всеми возможными способами. Бежав позднее к Деникину, Носович писал ему в своей докладной записке: «Главным образом деятельность моя состояла в том, чтобы подставлять казакам то один, то другой из флангов боевых участков (и ссорить всех друг с другом)».

Ф. К. Миронов, хорошо разбиравшийся в военном деле, отказался, однако, выполнять ряд явно предательских приказов Носовича. В одном из боев отряды Миронова оказали решающую поддержку Первой советской дивизии под командованием В. И. Киквидзе. По вине Носовича эта дивизия попала в крайне трудное положение и едва не была разбита под Царицыном.

В конце июня 1918 года в Михайловке окружным исполкомом был созван съезд станиц и волостей, еще не захваченных войсками Краснова. Этот съезд показал, однако, что большевики пользовались еще очень незначительным влиянием среди казачьего населения: большинство делегатов съезда принадлежало к эсерам, меньшевикам и кадетам. Президиум съезда поставил на обсуждение вопрос о прекращении гражданской войны и мирных переговорах с Красновым. Была выделена мирная делегация, которая выехала в штаб белогвардейского командования на переговоры. Однако в это же время белоказаки усилили свой нажим и артиллерийский обстрел Михайловки и ее окрестностей. Тогда по распоряжению Миронова слобода была объявлена на осадном положении и съезд был распущен.

Этот неудавшийся съезд лишний раз показал огромную важность разъяснения среди казаков целей и задач Октябрьской революции и советской власти. И Миронов снова пишет одно за другим письма ко всем казакам Дона, разоблачая Краснова и призывая население области поддержать советскую власть. Так, например, узнав о соглашении Краснова с немецким командованием, Ф. К. Миронов обратился к фронтовикам-казакам и солдатам Дона с большим открытым письмом, в котором, в частности, говорилось:

«Этот казацко-немецкий союз заключил генерал Краснов, бывший командир 10-го полка, а потом начальник 2-й казачьей сводной дивизии.

В приказе № 1 он говорит: “Вчерашние враги, австро-германцы, вошли в пределы Войска – родного Дона; союзники с нами против красной гвардии и за восстановление на Дону полного порядка”.

Дико и страшно становится от этого приказа!

Казаки!.. Если кто из вас согласен с генералом Красновым, что австро-германцы наши союзники – для завоевания нас же самих, то он союзник немцев!.. Такому казаку не место на Дону среди милых станиц и хуторов!.. Я лично отдам оружие генералу Краснову и его союзникам-немцам только вместе с моей головою, добравшись сперва до его и немецких голов… если 32-й полк поможет!..

Кто думает так – тот со мною и за мною, и за теми, кто не хочет быть рабами немцев, генералов, помещиков, капиталистов и дворян, кто стремится укрепить народную власть – власть Советов.

Что же лучше: власть народа, власть Советов, власть, которую вы, казаки и солдаты, сами создали, сами исправляете, или власть генералов, капиталистов, помещиков и дворян?! Не думаю, что вы захотите последней власти, хотя генерал Краснов и обещает казакам порядок… Не будет порядка, пока вы, труженики земли, не возьметесь за винтовки! Не ругайте особенно Красную гвардию!.. Она свое дело сделала – не дала контрреволюционерам съесть революцию, а с нею не дала еще генералам – власти, помещикам – земли, капиталистам – их капиталы.

Если теперь везде раздаются протесты против Красной гвардии, а враги народа, так те прямо зовут нас на войну с нею, то смените ее, товарищи фронтовики, и сами делайте народное дело, укрепляйте власть Советов, трудовую народную власть, но не давайте этого дела в руки генерала Краснова и его союзников-немцев. Генерал Краснов ведь откровенен. В своем приказе он говорит: “Впредь до издания и обнародования новых законов Всевеликое Войско Донское управляется на твердых основаниях законов Российской империи. Декреты и законы, издававшиеся Временным правительством и Советом Народных Комиссаров, отменяются. Воинские власти руководствуются законами Российской империи, изданными до 25-го февраля 1917 года, то есть до революции”.

В покоренных немцами округах Донской области теперь громко раздается:

“Здравия желаем, ваше превосходительство!..”

“Слушаю, ваше превосходительство!..”

“Никак нет!.. Так точно, ваше высокоблагородие!..”

“Кру-гом!.. Шагом марш!..”

Снова там повисла над казачьими головушками генеральская палка и немецкая муштра, а с нею кабала…

Казаки-фронтовики и солдаты-фронтовики, довольно спать!.. Довольно сомневаться!.. Каждый шаг промедления приближает к нашей шее ярмо немецкого генерала Краснова – ярмо буржуазии!..

С Богом, товарищи-фронтовики, на спасение родной земли, воли и свободы!..

Командующий революционными войсками Усть-Медведицкого округа гражданин – казак Ф. Миронов»[450].

В другом своем обращении, рассказав об избрании Краснова атаманом Войска Донского, Миронов писал:

«Судьбу Дона, судьбу миллионного трудового казачества порешили 130 донских помещиков и купцов, один черносотенный епископ и генералы Алексеев, Попов, Богаевский и другие…

Донские казаки, остановитесь!!!

Остановитесь, дабы весь трудовой народ русский не обратился на вас и не стер с лица земли… Борьба с большевиками нужна генералам Деникину, Краснову, помещикам, капиталистам и т. п. тунеядцам, а вам-то, казаки, нужна ли эта борьба?.. Ведь вы такой же трудовой народ, как и те, за которых борются большевики!.. Довольно слепоты! К оружию и в ряды мобилизовавшихся товарищей-фронтовиков на защиту прав трудящихся масс от жадных и голодных шакалов, генералов Краснова, Алексеева, епископа Гермогена и их союзников-немцев… Опомнитесь, сыны свободолюбивого Дона! Познайте, где ваши друзья и враги!

Командующий Хоперско-Усть-Медведицким фронтом революционных войск, казак Усть-Медведицкой станицы Ф. Миронов»[451].

Особенное внимание Ф. К. Миронов обращал на пресечение самочинных обысков и реквизиций у казаков. Когда жители станицы Арчадинской рассказали ему об одном из незаконных обысков, то Миронов издал приказ № 8 по революционным войскам Усть-Медведицкого фронта, в котором говорилось:

«…Обращаюсь к товарищам, совершившим это насилие, не скрывать своего имени, чем они докажут, что совершили проступок по несознательности, и только при таком условии они могут быть прощены именем Революции. Надо помнить, что мы защищаем интересы трудового народа и служим не для собственного обогащения, а только для общего блага Революции. Некоторые товарищи, не сознавая всю суть идеалов Революции, позволяют себе делать насилие над мирным населением, чем не только не помогают трудовому народу, а наоборот, разоряют его, позорят имя защитников Революции и увеличивают врагов ее. Если это будет впредь повторяться, если товарищи, сделавшие это преступление, не откроют своего имени, а товарищи, знающие этих безумцев, скроют их, то я в течение шести часов складываю с себя всякие полномочия и отказываюсь от командования такой армией»[452].

После оглашения этого приказа виновные сами пришли в штаб к Миронову.

В своих воззваниях, которые тысячами распространялись по станицам и хуторам Дона, Миронов рассказывал о многих ставших ему известными фактах насилия красновских отрядов над рядовыми казаками, лишения их казачьего звания, реквизиций скота и хлеба. Эти воззвания сыграли большую роль в изменении настроения рядового казачества.

Огромная роль Ф. К. Миронова в судьбе донского казачества в эти весенние месяцы 1918 года нашла свое отражение и в романе М. Шолохова «Тихий Дон». В первых изданиях романа шестая часть начиналась словами: «В апреле 1918 года на Дону завершился великий раздел: казаки-фронтовики северных округов – Хоперского, Усть-Медведицкого и частично Верхне-Донского – пошли с Мироновым и отступавшими частями красногвардейцев; казаки низовых округов гнали и теснили к границам области. Хоперцы ушли с Мироновым почти поголовно, усть-медведицкие – наполовину, верхнедонцы – лишь в незначительном числе». Упоминая об июньских боях в северных округах Дона, Шолохов писал: «На севере станица Усть-Медведицкая гуляла из рук в руки: занимал Миронов с отрядом казаков-красногвардейцев, стекшихся к нему с хуторов Глазуновской, Ново-Александровской, Кумылженской, Скуришенской и других станиц, а через час выбивал его отряд белых партизан офицера Алексеева… На север из станицы в станицу перекатами валили верхнедонские казаки, Миронов уходил к границам Саратовской губернии». Однако в изданиях романа после 1933 года Шолохов во всех приведенных выше местах и на многих других страницах романа тщательно вычеркнул фамилию Миронова.

В конце июня красновские войска перешли в наступление. Они перерезали железную дорогу Поворино – Царицын, заняли несколько станиц, в том числе Великокняжескую. Основной целью Краснова был захват Царицына, это позволило бы отрезать центральные промышленные районы Советской России от южных областей и объединить силы контрреволюции на востоке и юге страны. Хотя отряды Миронова по вине Носовича не получали от штаба СКВО никакого оружия, Миронов стал готовить в первых числах июля свои войска к переходу в наступление. Это наступление, начавшееся в середине месяца, было весьма успешным: отряды под командованием Миронова освободили несколько станиц и хуторов. 18 июля отряд Миронова в бою у хутора Шашкина разбил крупное соединение белоказаков. Ф. К. Миронов лично руководил развернувшимся боем, он был ранен осколком снаряда в левый бок, но остался на своем посту. Белоказаки отступили, понеся большие потери, особенно в офицерском составе. Было захвачено много пленных и военного снаряжения. Успех сопутствовал Миронову и в боях 19–20 июля.

Убитых в этих боях красноармейцев похоронили с воинскими почестями в слободе Михайловке. Убитых и раненых белоказаков Миронов приказал погрузить на подводы и отправить через фронт на территорию, занятую красновцами. Миронов приказал также освободить всех пленных, поручив им сопровождать эти подводы. В занятых станицах и на хуторах Миронов провел много митингов и сборов, после которых в его отряды стали переходить как отдельные казаки, так и целые сотни.

Наступление на усть-медведицком участке значительно облегчило положение Царицына, так как Краснов был вынужден снять из-под Царицына шесть полков для действий против Миронова. Однако штаб СКВО, возглавляемый Носовичем, не поддержал действий Миронова и запретил дивизии Киквидзе идти на поддержку Усть-Медведицкого фронта. После ожесточенных боев войска Миронова вынуждены были отступить, опять, однако, нанеся противнику большие потери.

В своем донесении в штаб СКВО Миронов писал:

«Результаты моего наступления огромны. Я не имел конницы, а теперь у меня стоит на передовой позиции перед противником 450 конных казаков, перешедших на нашу сторону. Со мною прибыли 100 конных казаков и 50 пеших с хутора Красного, Козлова, Седова, Пичугина и др. Ново-Александровской станицы. Присоединившиеся казаки не числом дороги, а качеством… Они знают, что их имущество будет разграблено контрреволюционными бандами, семейства подвергнуты пыткам, но они идут на борьбу за трудовой народ. Теперь я имею конный полк казаков 4-этапного состава, который необходимо вооружить пулеметами максима или кольта… на чем немедленно именем революции и настаиваю»[453].

Одновременно Миронов доложил в Царицын и Воронеж о важных передислокациях красновских частей, на что, однако, ни в царицынском, ни в воронежском штабах не обратили должного внимания.

В это время Красная армия еще только создавалась, у нее не хватало ни опытных командиров, ни оружия, ни военных специалистов. В большинстве частей были еще выборные командиры, приказы старших командиров часто вначале обсуждались на общих собраниях и нередко отклонялись. Неразбериха царила и в высших штабах. Так, например, группу войск Миронова подчиняли то штабу СКВО в Царицыне, то Военному совету Воронежского района. От набора добровольцев Красная армия еще только начинала переходить к мобилизации, многие красноармейцы были плохо обучены военному делу. Между тем генерал Краснов располагал хорошо организованной армией, с большим числом опытных офицеров. Германская армия не только направила в Донскую область несколько своих отборных частей, но и передала Краснову большое количество оружия и боеприпасов.

В июльских боях на Усть-Медведицком фронте проявился полководческий талант Миронова, его личное мужество, а также искренность и благородство. Донская контрреволюция не жалела в эти месяцы усилий, чтобы опорочить Миронова, о нем писали как о предателе, бандите, пьянице и т. п. За голову Миронова была назначена огромная награда. Во многих своих выступлениях и приказах генерал Краснов требовал от своих подчиненных, «если они поймают Миронова и Сдобнова, то повесить их без суда»[454]. Однако сам Краснов сказал как-то в кругу своих приближенных: «Офицеров у меня много, но Миронова нет ни одного».

К сожалению, среди командиров и комиссаров Красной армии распространялось тогда немало небылиц про Ф. К. Миронова. Почти никто не знал о его революционных выступлениях еще до Октября. В то же время подчеркивалось его сословное положение – казака и высокое военное звание – подполковника (войскового старшины) царской армии. Все это не только обижало, оскорбляло Миронова, но и мешало его деятельности.

В конце июля 1918 года командир 1-го Фроловского советского полка бывший полковник Багратионов, действуя по заданию тайных агентов Деникина в штабе СКВО Носовича и Ковалевского, перешел на сторону белых. Это позволило красновским войскам обойти с левого фланга группу войск арчадинского боевого участка, разбить 6-й Царицынский полк и занять станцию Арчада. Войска Миронова на усть-медведицком боевом участке оказались в крайне трудном положении. Краснов сосредоточил против Миронова превосходящие силы под командованием генералов Фицхалаурова и Кузнецова. Миронов и Сдобнов направили кружным путем через Саратов и Камышин телеграмму Военному совету Северо-Кавказского округа с просьбой о помощи. Одновременно Миронов просил подкреплений и от Саратовского военного комиссариата.

Не получив из Царицына и Саратова ответа, Миронов отправил телеграмму наркому по военным и морским делам Троцкому (копию – в Балашов, Подвойскому) следующего содержания:

«Военная, вне очереди. Военнаркому Троцкому. Положение революции на Дону угрожающее. Генерал Краснов напрягает все усилия разбить меня на станции Арчада – Себряково. Борьба с контрреволюцией в этом районе ведется мобилизованными солдатами и казаками округа. Контрреволюция придвинула в этот район мобилизованных казаков Черкасского, Перво-Донского, Донского и Верхне-Донского округов. Если будет спасено положение здесь, это равносильно спасению революции на Дону. Для этого нужно отрешиться от мысли бороться с контрреволюцией силами добровольцев. Необходимо признать принцип мобилизации и объявить таковую в соседних Саратовской и Тамбовской губерниях. Прошу экстренного распоряжения о присылке на помощь живой силы, высылке аэроплана и двух броневых автомобилей экстренным поездом. Комфронта Миронов. Начштаба – Сдобнов»[455].

Ответа от Троцкого Миронов не получил, а Подвойский прислал следующую телеграмму:

«Получено сейчас заслуживающее доверия сообщение, что сил, налегающих на Вас, не более 1800. Никакого полка черкассов нет, есть только группы. Сегодня живых сил отсюда дать не можем, так как восстанавливаем потрепанного Сиверса. Восстановим, пришлем подкрепление, но не раньше 36 часов. Вы должны держаться»[456].

Как раз в эти дни Ф. К. Миронов узнал, что отец его умер, что за «измену Дону» сам Ф. К. Миронов и его семья лишены казачьего звания, а все их имущество конфисковано. Жена с детьми должна была скрываться на дальнем хуторе.

Но предаваться скорби или обиде было некогда, так как вскоре почти на всем фронте вокруг слободы Михайловки разгорелись тяжелые бои. Миронов и Сдобнов умело оборонялись, однако их положение становилось все более трудным. Полного единоначалия в то время в войсках Миронова еще не было. В сотнях, ротах и полках были солдатские комитеты, из представителей которых был также создан фронтовой комитет. Во всех частях было меньше двадцати членов Коммунистической партии, и во фронтовом комитете, а также во многих полковых и ротных комитетах нередко заправляли эсеровски настроенные солдаты и казаки. Они призывали красноармейцев не выполнять никакие приказы без обсуждения их на общих собраниях. Комиссар фронта И. Прокудин и комиссар тыла Ф. Дружинин – оба из бывших уголовников – почти всегда были пьяны. Миронов их вообще не признавал и сам назначил комиссаром штаба фронта комиссара одного из отрядов Н. П. Быстрова. В отдельных частях Усть-Медведицкого фронта вновь возникла мысль о заключении перемирия с красновскими войсками. Некоторые небольшие подразделения во время боя оставили свои позиции и перешли на сторону врага. Возникла угроза окружения всех войск, возглавляемых Мироновым. Для обсуждения сложившегося положения Миронов собрал в штабе фронта чрезвычайное совещание. На повестке дня стояли два вопроса: 1) устранение ненормальностей в рядах Красной армии; 2) дальнейшая оборона слободы Михайловки[457].

По первому вопросу после бурных прений принято решение упразднить фронтовой солдатский комитет, а также освободить «комиссаров тыла и фронта» Прокудина и Дружинина.

По второму вопросу мнения разошлись. Миронов доказывал, что дальнейшее пребывание в пределах округа невозможно и приведет к поражению. Некоторые из участников совещания предлагали отойти от Михайловки, но округ не покидать. А поддавшийся панике А. Савостьянов, бывший тогда председателем ячейки РКП(б), даже предложил распустить все отряды и спасаться, так как советскую власть не поддерживает международный пролетариат и она в этих условиях не сможет продержаться. Миронов решительно отверг это последнее предложение. На совещании было принято решение отступить из Михайловки на слободу Даниловку, то есть не уходить из пределов Усть-Медведицкого округа. Однако вскоре были получены сообщения о занятии белыми Сергеевской, Березовской и Островской станиц. Пришлось изменить намеченный путь отступления.

30 июля 1918 года Миронов дал приказ об отступлении. В этом приказе Миронов обрисовал сложившееся положение, указал на явное превосходство противника и угрозу окружения. Указанный в телеграмме Подвойского срок в 36 часов давно прошел, а помощи ниоткуда не поступило. «Оставаться при таких условиях в слободе Михайловке, когда противник старается охватить ее железным кольцом, немыслимо, – говорилось в приказе Миронова. – …В данный момент контрреволюция захватила некоторые станицы в тылу и проводит мобилизацию 10 переписей. Чтобы помешать этому, установить связь с центром Советской республики, а главное, не дать врагу быстрой возможности новыми мобилизованными силами свалиться на водную артерию (Волгу. – Р. М.) и прервать там сообщение Царицына с центром – именем Революции приказываю всем частям отойти к хутору Большому»[458].

Начавшееся отступление было крайне тяжелым. Вместе с красноармейцами шли беженцы из Михайловки и других слобод и хуторов, вместе с обозом это было почти две тысячи подвод. Шли ночью и не по тракту, а по бездорожью, чтобы избежать боев при невыгодных условиях.

Благодаря умелому руководству Миронова и его штаба отступление было проведено организованно и почти без потерь. В эти же дни вынуждена была отступить и соседняя с частями Миронова дивизия Киквидзе, которая также оказалась под угрозой окружения. Однако отступление этой дивизии проходило в беспорядке, и она понесла большие потери в людях, вооружении и боеприпасах.

Во время отступления к границам Саратовской области отряды Миронова были переименованы в бригаду. На 1 августа 1918 года в этой новой бригаде было образовано семь батальонов пехоты, шесть сотен кавалерии, артиллерийский дивизион, пулеметная и инженерная команды. Всего в бригаде насчитывалось 4510 бойцов, около 1000 лошадей, 9 орудий и 20 пулеметов. Таким образом, за полтора месяца боев отряды Миронова заметно увеличили свою численность и вооружение.

Оставление частями Красной армии железнодорожной линии Царицын – Поворино сильно осложнило положение Царицына, создав угрозу окружения этого ключевого стратегического центра на юге Советской России. В. И. Ленин был крайне обеспокоен возможностью потери Царицына, за оборону которого в эти недели отвечал И. В. Сталин. Сталин, однако, был в это время не слишком хорошо осведомлен об общей обстановке на Южном фронте. Можно предположить, что он был дезинформирован такими людьми, как Носович и Ковалевский, которые были членами антисоветской контрреволюционной организации и старались тайно содействовать поражению Красной армии. В письме Ленину от 4 августа 1918 года Сталин попытался объяснить сложившуюся на юге неблагоприятную обстановку следующими причинами:

«1) Поворотом фронтовика, “справного мужика”, в октябре боровшегося за Советскую власть, – против Советской власти (он ненавидит всей душой хлебную монополию, твердые цены, реквизиции, борьбу с мешочничеством).

2) Казачьим составом войск Миронова (казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией; целыми полками переходили на сторону Миронова казаки для того, чтобы, получив оружие, на месте познакомиться с расположением наших частей и потом увести за собой в сторону Краснова целые полки; Миронов трижды был окружен казаками, ибо они знали всю подноготную мироновского участка и, естественно, разбили его наголову).

3) Отрядным строительством частей Киквидзе, исключающим возможность связи и координации действий.

4) Изолированностью ввиду всего этого частей Сиверса, потерявших опору на левом фланге»[459].

Все, что пишет Сталин о войсках Миронова, основано на явном недоразумении. Миронов и его отряды не были разбиты, они отступили в полном порядке, измотав перед этим противника в ожесточенных боях.

Однако приведенная Сталиным лживая информация о Миронове довольно прочно засела в умах многих вышестоящих военных и политических работников. Поэтому войска Миронова в июне-июле 1918 года не получали никаких подкреплений и оружия (которое в большом количестве получала, например, дивизия Киквидзе). И были случаи, когда Миронову нечем было вооружить перешедших на его сторону казаков.

Отступившие на северо-восток отряды Сиверса и дивизии Киквидзе остановились для создания новой линии обороны и приведения себя в порядок вдоль линии железной дороги Балашов – Камышин. Войска Краснова, ободренные своими успехами, продолжали выдвижение, они стремились перерезать железную дорогу Елань – Красный – Камышин, овладеть Камышином и выйти с севера к Царицыну. Командующий Воронежским фронтом Чернавин отдал приказ бригаде Миронова взять на себя охрану железнодорожного пути от станции Елань-Камышинская до станции Красный Яр.

Однако Миронов не хотел ограничиваться одной лишь обороной линии железной дороги. Он понимал, что главной целью красновской армии является захват Царицына, в районе которого в первой половине августа шли ожесточенные бои. Поэтому Миронов предложил Подвойскому не ограничиваться обороной на Воронежском фронте, а организовать здесь активные наступательные действия.

«Перед нами, – писал Миронов Подвойскому, – силы противника таковы, что мы должны начать на него по всему нашему фронту наступление, чтобы заставить его силы, брошенные на Царицын, снова потянуть на север, а силы, брошенные на Поворино, – на юг и восток. Ведь у него только завеса, и мы тоже стремимся только завеситься, не стремясь к раскрытию его сил перед нами. Это непростительная ошибка. Делая личное наблюдение, я пришел к необходимому выводу произвести на днях наступление с целью выяснения его сил в данном районе и с целью привлечь его на себя… Позволю доложить Вам, что способ борьбы, не отходя от желдороги, крайне вреден и опасен, а пассивная борьба оборонительного характера никогда не ведет к победе…

Именем Революции прошу Вас считать мой отряд всегда готовым к борьбе, но и прошу его не раздроблять, дабы не ставить меня и моих товарищей в пораженческое положение. Не откажите присылкой поддержки в два батальона и более, чтобы я мог нанести сильный удар по врагу… Верьте, что я имею богатый опыт, оцененный высоким командованием старого режима, и мне тяжело видеть, как контрреволюция торжествует над нашими промахами и бездарностями…

Комбриг Миронов»[460].

Помощи, о которой просил Миронов, он, однако, не получил. Подвойский, задетый, видимо, резкой критикой Миронова, направил ему следующую телеграмму:

«Себряково. Миронову. Предлагаю вам телеграф не обременять излишними словами, отвечать точно и кратко на заданные вопросы. При самодержавии вы могли делать и говорить что угодно. Сейчас же обязаны беспрекословно слушаться представителя рабоче-крестьянской Советской власти и не позволять недопустимых по отношению члена правительства выражений»[461].

Миронов, впрочем, не остался в долгу и отправил Подвойскому также весьма резкую телеграмму. Излишне говорить, что эта перепалка лишь вредила общему делу.

Не получив подкреплений, Миронов все же решил самостоятельно организовать наступление на своем участке, не нарушая при этом приказа об охране линии железной дороги. Наступление это началось 9 августа и развивалось весьма успешно. Войдя на следующий день в соприкосновение с противником, бригада Миронова в трехдневных боях разбила стоящие перед ней красновские части, заняла несколько населенных пунктов, в том числе слободу Ореховка. Сотни солдат и казаков противника были убиты и ранены, и более сотни казаков были взяты в плен. Как и раньше в боях с казаками, Ф. К. Миронов приказал собрать всех пленных и произнес, обращаясь к ним, горячую речь, призывая их к прекращению братоубийственной войны. Пленным было роздано подписанное Лениным, Свердловым и членами Казачьего отдела ВЦИК Макаровым и Даниловым обращение к трудовым казакам. После этого Миронов распорядился выделить подводы для убитых и раненых, а всем пленным приказал сопровождать эти подводы в расположение красновских частей. «Там вы расскажете казакам обо всем, что слышали здесь», – напутствовал пленных Миронов.

Успешные действия бригады Миронова (которую Сталин считал разбитой наголову) вызвали крайнее беспокойство в штабе Краснова. С участка Царицын – Камышин были сняты несколько казачьих полков и брошены против Миронова. Миронов активно оборонялся против превосходящих сил противника. Его неоднократные просьбы о присылке подкреплений оставались, однако, без ответа. Вместо подкреплений Миронов получал противоречивые телеграммы от Чернавина и Подвойского, а также от Сытина, которые плохо представляли себе положение непосредственно на передовой.

В конце августа несколько красновских полков перешли в наступление против бригады Миронова. Несмотря на большие потери, белоказакам удалось окружить Миронова с трех сторон. Однако, искусно маневрируя, Миронов в ночь на 31 августа вывел свою бригаду из окружения и вновь занял оборону вдоль линии железной дороги.

Эта новая неудача обескуражила командование белоказачьих полков. А среди рядовых казаков и в частях Краснова росла популярность Миронова, который выходил из самого трудного положения и который не только не расстреливал пленных казаков, но и отпускал их в свои части. К тому же казаки не хотели воевать за пределами Донской области. Дисциплина в красновских полках ослабла, выросло дезертирство. Многие казаки уходили домой или переходили к Миронову. Стремясь использовать эти настроения, Миронов 2 сентября 1918 года отдал приказ своей бригаде снова перейти в наступление. Это наступление, начавшееся 4 сентября, развивалось успешно, и за шесть дней боев Миронов сумел значительно продвинуться вперед, вновь захватив слободу Ореховку, слободу Даниловку и многие другие населенные пункты. На сторону Миронова перешли сотни казаков, в том числе даже командир 12-го казачьего полка Мироничев.

О разложении среди белоказаков свидетельствует и телеграмма генерала Фицхалаурова от 21 августа (3 сентября) 1918 года. В этой телеграмме, в частности, говорилось:

«…При занятии слободы Ореховки, когда группировкой войск конного отряда ген. Татаркина начался решительный и окончательный удар по Миронову, казаки Раздорской, Малодельской, Сергеевской и Етеревской станиц отказались выполнять боевой приказ, причем, по донесению войсковых начальников, некоторые казаки кричали: “Да здравствует Миронов”. Эти же казаки во время решительной схватки заявляли своему командному составу о том, зачем им воевать с Мироновым, им жилось хорошо при Миронове, пусть атакуют офицеры, которым больше надо. Казаки, как фронтовики, так и старики Иловлинской и Качалинской станиц, проявили по отношению наших частей еще больше мерзости и предательства. Они заявили, что не знают, за что борются, и что им с красной гвардией лучше жилось, и по отношению наших войск вели себя вызывающе. Об изложенном прошу немедленно доложить большому Войсковому Кругу и принять соответствующие меры против таких изменников и предателей всего нашего казачества»[462].

14 сентября бригада Миронова возобновила наступление и за три дня боев нанесла противнику большой урон, захватив много пленных и боевые трофеи. Хотя и у Миронова были в этих боях потери, а отдельные подразделения даже перешли на сторону красновцев, однако в целом бригада значительно возросла, в основном за счет казаков, перешедших из красновских полков.

Кроме того, Миронов получил разрешение произвести мобилизацию в занимаемых бригадой волостях, на хуторах и в станицах. К 15 сентября 1918 года в бригаде было уже около 7,5 тысячи бойцов, 18 орудий и 40 пулеметов. Бригада была переименована в 1-ю Медведицкую советскую дивизию им. Миронова.

В эти же дни, в первой половине сентября, части Красной армии нанесли крупное поражение красновским войскам и под Царицыном. Наступление советских войск в этом районе увенчалось успехом. На северном участке фронта была взята станция Иловля, на западе – Калач, красные войска продвинулись и на южном участке фронта. Донская казачья армия была вынуждена отойти за Дон.

28 сентября 1918 года за отличия в боях с контрреволюцией на Дону Президиум ВЦИК наградил Ф. К. Миронова орденом Красного Знамени. Миронов был третьим по счету советским военачальником, удостоенным этой награды (первым был В. К. Блюхер)[463].

Осенью 1918 года главные усилия Советского государства и Коммунистической партии были сосредоточены на создании боеспособной Красной армии. Повсеместно был осуществлен переход от добровольческого принципа ее формирования к мобилизациям, что позволило быстро увеличить в несколько раз ее численность. Был создан Реввоенсовет Республики, во главе которого, по предложению ЦК партии, встал член Политбюро ЦК и народный комиссар по военным и морским делам Л. Д. Троцкий. Для службы в Красной армии наряду со многими тысячами активных партийных работников привлекались и тысячи военных специалистов старой, царской армии, которые составили основные штабные кадры новой армии. Проводилось четкое размежевание между фронтами, многочисленные и разношерстные отряды и вооруженные группы сводились в полки, дивизии и армии. Принимались строгие меры для укрепления дисциплины в армии и преодоления партизанщины.

Так, например, приказом РВС Республики был образован Южный фронт, и который включались формирования брянского, курского, воронежского, поворинского, балашово-камышенского участков, войска СКВО и астраханской группы. Все военные подразделения этих участков были сведены в пять армий. Дивизия Миронова вошла в состав 9-й армии; командующим этой армией был назначен Егоров, которого в ноябре 1918 года сменил партийный работник Княгницкий. Начальником штаба армии стал бывший полковник Всеволодов, который был членом тайной белогвардейской организации и поддерживал через нее связь с противником.

Поражения армии Краснова в сентябре 1918 года не были решающими. Уже к середине октября генералы Краснов и Денисов перегруппировали и укрепили свою армию и снова бросили ее в наступление, имея по-прежнему своей главной задачей захват Царицына.

Однако значительные успехи на Северном Кавказе имела и Добровольческая армия Деникина. Еще в августе 1918 года деникинские войска захватили Екатеринодар и Новороссийск. Осенью 1918 года после упорных боев Добровольческая армия сумела продвинуться дальше на восток, заняв Грозный, Владикавказ и окружив Ставрополь. Действующая здесь 11-я армия была вынуждена отступать, неся большие потери.

Как известно, Германия в эти осенние месяцы 1918 года понесла ряд тяжелых поражений на своем Западном фронте. В Германии назревала революция, и немецкие войска, оккупировавшие Украину, Дон, Крым и часть Кавказа, начали разлагаться и терять боеспособность. Однако огромную активность на юге России развили страны Антанты. Англия и Франция готовили крупные силы для расширения интервенции против Советской России. Предвидя вторжение интервентов на юге, В. И. Ленин писал 18 октября 1918 года: «Все дело в том, успеет ли Антанта высадиться в Черном море большой силой… Разница коренная с II. 1918 та, что тогда у нас была возможность выиграть время, отдав землю. Теперь возможности такой нет»[464].

Весь октябрь на участке 1-й Медведицкой дивизии прошел в ожесточенных боях. Дивизия Миронова, получившая вскоре наименование «23-я стрелковая», показала в этих боях свои хорошие боевые качества. В соответствии с указаниями ЦК РКП(б) Южный фронт готовил в октябре 1918 года общее наступление, которое началось в начале ноября. Однако белогвардейское командование, как оказалось, хорошо знало о готовящемся наступлении. Как раз в это время к белым сумел перебежать Носович, прекрасно осведомленный об оперативных и стратегических планах Южного фронта. Его сообщник А. Ковалевский был арестован и расстрелян. В штабах и подразделениях Красной армии наряду с сотнями честно исполнявших свои обязанности военных специалистов было еще немало бывших офицеров, тайно сотрудничавших с белогвардейцами. Неудивительно, что начавшееся наступление Красной армии окончилось неудачей. К тому же в действиях отдельных частей и подразделений Южного фронта не было должной согласованности и дисциплины. Воспользовавшись этим, белоказаки предприняли ряд встречных контрударов, они прорвали фронт 8-й и 9-й армий, захватили город Борисоглебск и важную железнодорожную станцию Лиски. На всем фронте сложилось крайне тяжелое положение.

26 ноября ЦК РКП(б) разослал циркулярное письмо ко всем членам партии – комиссарам, командирам и красноармейцам. В этом письме говорилось:

«ЦК Российской Коммунистической партии констатирует почти полную приостановку военных успехов на Восточном фронте и одновременно ряд неудач на Южном фронте, в особенности в сфере действия 9 и 8-й армий… Можно допустить, что явное ослабление энергии партийных работников в полосе фронта вызывается некоторым успокоением после достигнутых успехов и совершенно ложным расчетом на то, что развертывающаяся на Западе революция дает нам право ограничиться пассивной обороной. Во всех предшествующих постановлениях партии и заявлениях по этому вопросу позиция партии определилась вполне: Никогда опасность самому существованию советской власти не была так грозна и так близка, как в настоящий момент. Именно в ближайшие недели наша партия обязана развернуть наивысшую энергию наступления на всех фронтах, прежде всего на Южном. Этой энергии наступления нельзя достигнуть без соответственной, сосредоточенной, самоотверженной работы всех членов партии на Южном фронте. Перед лицом того факта, что красноармейские части Южного, в особенности Воронежского фронта продолжают оставаться совершенно неустойчивыми, безнаказанно покидают позиции, командиры не выполняют боевых приказов – Центральный Комитет категорически предписывает всем членам партии: комиссарам, командирам, красноармейцам общими энергичными усилиями вызвать необходимый и скорый перелом в настроении и поведении частей. Нужно железной рукой заставить командный состав, высший и низший, выполнять боевые приказы ценою каких угодно средств. Не нужно останавливаться ни перед какими жертвами для достижения тех высоких задач, которые сейчас возложены на Красную армию, в особенности на Южном фронте. Красный террор сейчас обязательнее, чем где бы то ни было и когда бы то ни было, на Южном фронте – не только против прямых изменников и саботажников, но и против всех трусов, шкурников, попустителей и укрывателей. Ни одно преступление против революционного воинского духа и дисциплины не должно оставаться безнаказанным. Все части Красной армии должны понять, что дело идет о жизни и смерти рабочего класса и потому никаких послаблений не будет. Командный состав должен быть поставлен перед единственным выбором: победа или смерть. Центральный Комитет вменяет в обязанность всем членам партии установить на фронте подлинную революционную диктатуру, отвечающую размерам опасности, угрожающей социалистическому отечеству.

Председатель ЦК Я. Свердлов»[465].

Эта директива помогла укрепить дисциплину в Красной армии. Однако содержащаяся в ней фраза о поддержании дисциплины «ценою каких угодно средств» привела в отдельных случаях к неоправданно жестоким репрессиям в отношении некоторых командиров и комиссаров и целых подразделений Южного и Восточного фронтов[466].

Ф. К. Миронов хорошо видел и тяжело переживал все беспорядки на Южном фронте. Комиссаром 23-й дивизии в это время был назначен В. С. Ковалев. 28 ноября Миронов вместе с Ковалевым телеграфируют в Реввоенсовет 9-й армии:

«…От лица революции еще раз заявляю, что так бороться нельзя. Прошу разрешения отправиться в Москву для доклада Совету Народных Комиссаров, что в Красной Армии есть еще много Носовичей»[467]. 2 декабря Миронов сообщает в телеграмме командующему армией Княгницкому: «Захвачена канцелярия 27 казачьего конного полка. Противнику был известен Ваш приказ и моя задача еще 28 ноября, о чем сужу по телеграфной ленте»[468].

В телеграмме политкомиссару армии Петрову Миронов докладывает:

«Я сообщаю, что у нас захвачены документы, которые свидетельствуют, что противник в тот же день получает все оперативные приказы, но, однако, до сих пор вы ничего не сделали. Много кое-чего нужно переговорить, я просил, чтобы кто-нибудь приехал сюда ко мне»[469].

Хотя Миронов регулярно сообщал в штаб армии все сведения о расположении своих частей, начальник штаба Всеволодов в одной из своих телеграмм писал Миронову, что «штабу совершенно неизвестно расположение Вашей дивизии». Миронов немедленно ответил, что «это заведомая неправда, ибо в штаб было послано уже несколько сводок с указанием занятых хуторов. Неудивительно, что противник, политический труп и боевой трус, бьет славную молодую Красную армию. Именем революции, – писал Миронов, – нужно потребовать суда над всеми, кто привел фронт к такому печальному состоянию»[470]. Оспаривая некоторые из невыполнимых или ставящих дивизию в крайне трудное положение приказов штаба 9-й армии, Миронов спрашивал в одной из своих телеграмм: «Интересно спросить любого генштаба, в какой академии преподается такое военное искусство»[471]. В другой своей телеграмме Миронов, доведенный до крайнего раздражения противоречивыми приказами штаба армии, заявляет: «Еще раз повторяю, если вы не положите конца этим ненормальностям, то я буду вынужден выехать в Москву и прямо ставлю ультиматум, что если в неделю не будет очищена Донская область, то придется очистить штабы»[472]. Реввоенсовет 9-й армии, не подозревавший тогда еще о предательстве начальника штаба Всеволодова, направил всем начальникам дивизий и политкомам следующий приказ: «Приказываю в оперативных донесениях воздерживаться от какой-либо полемики со штабом армии и Реввоенсоветом. Неуместные выпады по адресу штаба тем более должны исключаться, что армией управляет не штаб, а Реввоенсовет, на полной ответственности которого лежат принятые решения. Оперативная переписка должна носить строго деловой характер. Нарушение этого есть дезорганизаторство и недопустимое нарушение революционной дисциплины. Доклады и материалы с обвинениями против тех или иных лиц или учреждений должны представляться особо за ответственностью обвинителей»[473].

Недовольство со стороны штаба и Реввоенсовета «строптивостью» Миронова не могло, конечно, остановить последнего. 9 декабря Миронов отправил телеграмму Троцкому: «Необходимо переговорить по вопросу о борьбе с контрреволюцией. Но оставить дивизию не могу. Не откажите навестить дивизию»[474].

Троцкий, однако, не приехал, а вызвал Миронова к себе в штаб. Вместо Миронова к Троцкому поехал комиссар Ковалев. Он пробыл в штабе Троцкого десять дней и, как писал позднее, «выдержал с Троцким большое сражение». Ковалев убедился, что Троцкий, как и многие другие военные руководители того времени, относится к Миронову с недоверием и неприязнью. Ковалев не скрыл этого и от Миронова.

Несмотря на все недостатки в руководстве армией, дивизия Миронова во взаимодействии с дивизией Киквидзе в конце ноября и в начале декабря провела ряд активных наступательных операций. В развернувшемся многодневном сражении белоказаки потерпели крупное поражение, их позиции оказались прорванными на большом участке. При этом дивизия Миронова захватила много пленных, среди которых преобладали мигулинские, каргинские и вешенские казаки. Собрав пленных, Миронов обратился к ним с призывом прекратить борьбу с Красной армией и разойтись по домам. После беседы с Мироновым вновь избранный командир 28-го казачьего полка Фомин согласился оставить фронт вместе со своим полком. Миронов раздал пленным казакам свое воззвание с призывом покинуть красновскую армию. После этого все пленные казаки были освобождены. Этот эпизод имел решающее значение в изменении настроения в казачьих полках из состава 8 и 9-й армий. Вернувшиеся из мироновского «плена» казаки стали проводить активную агитацию за прекращение гражданской войны.

В декабре 1918 года весь Южный фронт готовился к решающему наступлению против Донской армии. Армии фронта получали значительное пополнение в людях, технике, боеприпасах, командном составе, политработниках. Давая директиву Реввоенсовету, Ленин писал: «…ничего на запад, немного на восток, все (почти) на юг»[475].

Положение Советской России к декабрю заметно облегчилось. В Германии началась революция, кайзеровская власть была свергнута. Признав свое поражение, Германия заключила перемирие на своем Западном фронте. Началась демобилизация германской армии. Немецкие части стали уходить с территории Дона, Кавказа, Украины, Крыма, Белоруссии и Прибалтики. Советское правительство объявило об аннулировании Брест-Литовского договора. Прекратилось и снабжение красновской армии немецким оружием и боеприпасами. Атаман Краснов одно за другим направляет руководителям Антанты свои послания, умоляя Англию и Францию прислать на Дон снаряжение, оружие, обмундирование и деньги, а также три-четыре корпуса, обещая в этом случае в три-четыре месяца «освободить» всю Россию. Он предлагал немедленно же прислать в Новочеркасск «опытных генералов французских, английских или американских войск, чтобы они посетили фронты, посмотрели войска, чтобы они могли составить правильное представление как о Донской армии, так и о самом характере борьбы с большевизмом»[476].

Антанта не возражала против помощи Донской армии. Однако союзники настаивали на объединении всех белогвардейских армий на юге России под командованием Деникина. В ответ на призыв Краснова о помощи руководитель Британской миссии на Кавказе генерал Пуль писал:

«…Ваше письмо от 6 (19) декабря лично передано мне есаулом Кульгавовым. Я должен поблагодарить вас за то, что вы так полно и откровенно высказали наши взгляды, хотя очень сожалею, что они не гармонируют с моими собственными по вопросу о назначении генералиссимуса, долженствующего командовать всеми русскими войсками, действующими против большевиков. Я постараюсь ответить одинаково откровенно. <…> Инструкции от моего правительства указали мне войти в связь с генералом Деникиным, представителем, в британском мнении, русских армий, действующих против большевиков. Поэтому я сожалею, что для меня невозможно обдумывать признание какого-либо другого офицера таким представителем. Я вполне отдаю себе отчет в той великолепной работе, которую Ваше превосходительство так искусно выполнили с донскими казаками, и я осмелюсь поздравить Ваше превосходительство по случаю ваших блистательных побед. Я надеюсь, что Ваше превосходительство покажет себя теперь не только великим солдатом, но и великим патриотом. Если я вынужден буду вернуться и доложить моему правительству, что между русскими генералами существует взаимная зависть и недоверие, это произведет самое болезненное впечатление и безусловно уменьшит шансы на то, что союзники окажут какую-либо помощь. Я предпочел бы донести, что Ваше превосходительство показали себя настолько великим патриотом, что согласились даже подчинить Ваши собственные желания общему благу России и согласились служить под командой генерала Деникина»[477].

Раздоры между белыми генералами, задержка с помощью Антанты – все это создавало благоприятные условия для начала общего наступления на Южном фронте. К тому же тяжелые многомесячные бои с Красной армией, численность которой к концу года значительно превосходила численность белых армий на юге, – все это привело к изменению настроения казаков, особенно в северных, более бедных округах Дона. Значительная часть казаков Хоперского, Усть-Медведицкого и частично Верхне-Донского округов ушли в апреле-мае 1918 года с Красной армией, они сражались сейчас в ее рядах, составляя основную массу бойцов мироновской дивизии, а также кавалерийской дивизии под командованием Б. М. Думенко[478] и некоторых частей Южного фронта.

Стремясь закрепить этот начавшийся перелом в настроениях казачества, советское правительство и командование Красной армии обратилось к казачеству с рядом воззваний. Так, в обращении к казакам, подписанном В. И. Лениным и Я. М. Свердловым, говорилось:

«Трудовые казаки! Вам говорят, что Советская власть стремится к расказачиванию, к ломке строевого и экономического быта казаков. Гнусная ложь и подлая клевета! Совет Народных Комиссаров еще 1 июня 1918 года издал декрет, который признает полную самостоятельность в управлении (автономию) за казачьими областями в пределах Российской Советской Федеративной Республики. Ныне снова Советская власть категорически и во всеуслышание заявляет, что она не покушается на земли казаков, их веру и весь бытовой и строевой уклад жизни казачества. Основной закон социализации земли говорит ясно, что земли, находившиеся во владении казачьих войск, должны остаться в пользовании трудящихся, оседло живущих на поисковых территориях, занимающихся сельским хозяйством лиц и общин по нормам и в порядке, указанном в законе. Советская власть предоставляет казачеству полную самостоятельность в деле устроения своей жизни, своего быта.

Трудовое казачество! Перед Вами две дороги: одна дорога делает Вас игрушкой в руках врагов трудового народа, помещиков, капиталистов, эксплуататоров всех стран и толкает Вас на междоусобную борьбу с трудящимися рабочими и крестьянами Российской Федеративной Советской Республики. Другая дорога ведет Вас к союзу с трудящимися, ведет к концу междоусобной борьбы. Одна помогает иноземным хищникам сделать нашу страну местом своей гнусной борьбы, другая помогает окончить и эту международную бойню.

Советская власть протягивает Вам руку и зовет Вас снова и снова к братскому союзу.

Гоните прочь, изничтожьте генералов Краснова, Деникина, Алексеева и их помощником, губящих Вас! Не подчиняйтесь их приказам, выходите из их отрядов и присоединяйтесь к Рабоче-крестьянской армии.

Да здравствует братский союз трудового казачества, крестьян и рабочих. Да здравствует Советская власть!»[479]

В это же время председатель Реввоенсовета Троцкий писал: «Красновские и деникинские войска попали в тупик. Тысячи неопытных и политически незрелых офицеров, в голове которых застряли старые буржуазно-монархические предрассудки, сперва поверили красновским словам о патриотизме и спасении страны и пошли за ним. Он создал из них особые офицерские части, превратив их в жандармов, при помощи которых держит в повиновении мобилизованных казаков и крестьян. Гибнут казаки, гибнут мобилизованные крестьяне, часто полураздетые, гибнут обманутые Красновым офицеры. Сейчас они, в значительной своей части, поняли, что заведены в тупик. Многие из них были бы готовы покинуть зачумленный стан Краснова и вернуться в Советскую Россию с повинной головой. Но они опасаются законной расправы революционной власти, они опасаются мести за пролитую ими кровь. Бесспорно, преступления их велики… Но революционный народ великодушен по отношению к тем своим врагам, которые сознали свои преступления перед народом и готовы не только сложить оружие, но и честно служить в рядах трудовой России…

Именем высшей военной власти в Советской Республике заявляю: каждый офицер, который в одиночку или во главе своей части добровольно придет к нам из красновского стана, будет освобожден от наказания. Если он делом докажет, что готов честно служить народу на военном и гражданском поприще, он найдет место в наших рядах.

Долой изменника Краснова, обманувшего трудовых казаков, обманувшего многих бывших офицеров!

Да здравствует мирное сотрудничество рабочих, крестьян, трудовых казаков и всех честных граждан, которые независимо от своего прошлого готовы самоотверженно служить народу!»[480]

Но особенно много обращений к казачеству перед началом решающих боев на Южном фронте написал Ф. К. Миронов. Написанные простым и доходчивым языком, эти обращения тысячами распространялись в виде листовок среди красновских казаков. По более поздним признаниям генералов и офицеров белоказачьей армии, письма и воззвания Миронова серьезно влияли на настроения бойцов. При этом Миронов обращался не только ко всем казакам красновской армии, но и конкретно к отдельным подразделениям.

«Братья-казаки Боково-Каргинского полка, – писал, например, Миронов в одном из своих воззваний, – пора опомниться. Пора поставить винтовки в козлы и побеседовать не языком этих винтовок, а человеческим языком, тем самым, которым каждый из нас говорит со своими родными. Может быть, и мы сойдемся родными, благодаря этому языку. Ведь на что-нибудь он дан нам, а мы вот уперлись и лупим один другого… Не сойдемся… Ну, тогда опять заберем винтовки из козел и будем добивать друг друга, а кто-то останется после нас и будет веселиться над нашими трупами… Только не засмеются и не будут веселиться наши сироты. Так что же, друзья мои, винтовки в козлы? Давайте вспомним Карпаты, Двину, Пинские болота, немцев, австрийцев, болгар, турок, венгров… Крепко мы с ними бились, а все спрашивали по временам – да скоро ли конец проклятой войне, скоро ли домой к своим родным? А кто поумнее был, так тот спрашивал себя: какой, допустим, немец или болгар мне враг? Что он у меня, взял что-нибудь или я у него? Или нам тесно жить на земле? Сроду не видели друг друга да и не увиделись бы до самой смерти, а вот кто-то взял, подтянул нас одного к другому, дал винтовки в руки и скомандовал: “пли!”, и погибли от этого “пли” десятки миллионов людей, а другие десятки остались калеками… Больше 4 лет лилась человеческая кровь. Первыми пробудились от этого дурмана мы, русские. И главного виновника войны – царя, этого первого помещика в России, взяли, да по шапке! Легко вздохнулось в первые дни, но остальные помещики и капиталисты не успокоились. Им нужно было на крови человеческой нажить больше золота. Нашелся Керенский – приказчик капитала, кричавший о войне до победного конца. Нашлись генералы Корнилов, Каледин и другие верные союзники Керенского и буржуазии. Но не дремали большевики, партия людей, служащая не капиталу, не генералам, а самой настоящей деревенской бедноте. Эта партия и в 1914 году была против войны, но тогда она была бессильна. Нужна была революция, чтобы открыть людям глаза, а когда люди открыли глаза, то увидели, что большевики правы, и пошли за ними. Вот почему мы сильны. Вот уже больше года бьются с нами капиталисты, помещики, генералы, офицеры, попы и дворяне и ничего не сделают, да, так-таки и не сделают, загубив только темные казацкие головушки. Теперь большевики – это вся Россия, все рабочие… Покончив с войной, большевики взялись за главных виновников войны: помещиков, капиталистов, генералов и попов. У помещиков отобрали всю землю и отдали безвозмездно трудовому народу, у капиталистов – все деньги, заводы и фабрики и объявили это народным достоянием. Мало того, они все долги заграничным капиталистам, что накопил царь на шею своему “верноподданному” народу, объявили аннулированными, то есть уничтоженными, и отказались их платить… Тогда генерал Краснов, чтобы спасти помещикам и капиталистам землю и деньги, а себе власть, под видом спасения России, якобы гибнущей от большевиков, позвал на Дон немцев. Россия-то погибла, но какая? Россия царская, Россия помещиков, Россия генералов, Россия попов и дворян. А наша-то трудовая Россия, крестьянская, казачья Россия, – жива и долго будет жить, если вы, родные станичники, опомнитесь и поможете задушить генералов, помещиков и всю буржуазию. Не удалось этим негодяям продолжать войну за интересы капитала, затеяли ее на Дону. Побыли немцы у нас несколько месяцев, потолкались среди русской революции и прозрели. Они тоже увидели, что главными-то виновниками войны у них – царь, капиталист и помещик. И давай их гнать в шею с своей исстрадавшейся земли… Одумайтесь же, братья-казаки, пока не поздно. Неужели вы будете воевать со всем миром? Хватит ли вас? Враги-то не мы вам, а те, кто командует вами. <…>

Ваши станичники, что попали в плен к нам под Глазуновской и Скуришенской в июле месяце, служат у нас. За пять месяцев они собрали уже по полторы тысячи рублей, одеты, обуты, а вы что получили – разорение. А что ждет впереди – смерть. А детей сиротство. И за что? За кого? За генералов, помещиков и капиталистов и офицерские погоны… Зову и всех офицеров и заранее именем революции обещаю неприкосновенность, а искренне раскаявшимся – службу. Службу труду, а не капиталу. Граждане офицеры! Довольно обманываться самим и обманывать казаков… Союзники на помощь к вам не придут. Везде загорается рабочая революция. Послушайтесь и опомнитесь. <…>

Еще есть время загладить страшный свой грех восстания в мае 1918 года и затушить пожар.

Начальник 23-й дивизии молодой Красной Армии

казак Усть-Медведицкой станицы Ф. К. Миронов»[481].

Уже в декабре 1918 года перелом в настроении трудового казачества все чаще и чаще стал проявляться в отказе от выполнения приказов красновского командования. В конце декабря на богучарском направлении некоторые казачьи части покинули белые войска и разошлись по домам.

30 декабря 1918 года член РВС Южного фронта К. Механошин докладывал в РВС Республики:

«Имеющиеся данные о Донской казачьей армии говорят за то, что разложение ее идет быстрыми шагами, понижая с каждым днем ее боеспособность, и в настоящее время нам приходится сталкиваться лишь с частичными наступательными операциями в тех местах, куда сосредоточивается небольшая группа особых карательных отрядов, под давлением которых прочими казаками ведется бой и то только на территории Донской области. Но с каждым боем ряды этих карательных отрядов редеют и их влияние на прочие казачьи полки слабеет. О поднятии старого духа Дона не может быть и речи, так как вождь их – Краснов в широких кругах не пользуется авторитетом».

Механошин далее сообщал, что казаки отказываются от мобилизации, несмотря на строгость карательных мер, и что дезертирство на некоторых участках фронта приняло массовый характер[482].

В первые дни января 1919 года семь станиц во главе с Вёшенской подняли восстание против Краснова и перебили часть офицеров. 5 января станичный сбор в Вешенской постановил послать делегацию для переговоров, упразднить карательные отряды, освободить арестованных во время красновщины. 28-й Донской казачий полк бросил позиции у Калача, пошел в Вёшенскую искать Краснова, чтобы расправиться с ним. В приказе № 1 по этому полку в станице Вёшенской говорилось о том, что власть берут трудовые казаки, ближайшая их цель – уничтожить гнездо предателей, грабителей и мародеров-красновцев.

Обстановка на юге складывалась явно в пользу Красной армии, и РВС Республики издает приказ о начале общего наступления против Донской казачьей армии. В Обращении Реввоенсовета к бойцам и командирам Красной армии говорилось:

«На Донском фронте разрешается теперь судьба Советской Республики. Это разрешение слишком затянулось. На Южном фронте нами сосредоточены большие силы. Выполнена крупная организационная работа. Во главе полков, дивизий, армий стоит надежный командный состав и лучшие наши комиссары. Вся страна смотрит с величайшей надеждой на свои юго-восточные армии. Все чувствуют, что приближаются дни и недели развязки, красновская конница мечется из угла в угол, нанося уколы красному фронту. Но и на этом фронте мы скоро сочтемся с врагом и раздавим оплот контрреволюции.

Солдаты, командиры, комиссары Южного фронта! Ваш час пробил!

Пора кончать, пора очистить юг, проложить дорогу на Кавказ, пора нанести смертельный удар самому заклятому врагу рабочей и крестьянской России и дать истомленной стране безопасность, мир и довольство»[483].

Начавшееся наступление развивалось удачно, особенно на воронежском участке, где были сосредоточены части 8-й и 9-й армий. После первых же столкновений с Красной армией казачьи полки стали откатываться назад, многие подразделения красновской армии добровольно сдавались в плен. Как правило, у сдавшихся казаков отбиралось оружие, а сами они после короткого митинга отпускались по домам. Некоторые из казаков вступали добровольцами в Красную армию. Однако немало красновских частей, составленных в основном из казаков низовых станиц, оказывали упорное сопротивление наступающей Красной армии.

11 января в жестоком бою с казаками был убит начальник 16-й дивизии Киквидзе. Оставаясь начальником своей 23-й дивизии, Миронов был назначен 13 января 1919 года и начальником 16-й дивизии. Ему была также подчинена 15-я дивизия. Таким образом, в составе 9-й армии создавалась ударная группа войск, которая шла в авангарде развивающегося наступления. 17 января ударная группа Миронова прорвалась в тыл к белым и, нанеся им поражение, захватила станицу Урюпинскую. Отрезав значительные части белых между Филоновом и Борисоглебском, ударная группа Миронова стала быстро продвигаться на юг по обоим берегам реки Хопер, очищая от красновцев Хоперский и Усть-Медведицкий округа. У станицы Скосырской произошло ожесточенное сражение между дивизиями Миронова и белоказаками. Противник был разбит, было захвачено много пленных и военного снаряжения. Остатки разбитых белогвардейских войск отошли за Северский Донец.

Стараясь остановить развал на одном из решающих участков своего фронта, Краснов пытался всячески оклеветать Миронова перед казаками. Так, в приказе генерала Краснова от 20 января 1919 года говорилось:

«Войска Хоперского округа под давлением красных банд Миронова и Сытина очистили весь Хоперский округ. Казаки, бежавшие из хуторов и станиц, занятых Мироновым, передают, что Миронов немедленно всех сдавшихся ему казаков, поверивших его обещаниям мирной жизни, мобилизует и отправляет в Балашов для дальнейшей перевозки их на Сибирский фронт против Колчака. Теплая одежда и обувь от казаков отбирается, взамен выдаются ботинки с обмотками. Хлеб, скотина и имущество отбирается красными самым беспощадным образом. На 5 семей оставляется одна корова. Весь хлеб из станиц и хуторов Хоперского округа вывозится к ближайшим станциям. Перевозить хлеб заставляют самих же казаков под угрозой расстрела. Так осуществляет свое право победителя над своими братьями-казаками товарищ Миронов. Тот самый Миронов, который забрасывает наш фронт прокламациями, сулящими рай на земле казакам, тот Миронов, который объявляет всюду, что он ведет войну только с белопогонными генералами и что он друг казакам. За еврейские деньги Лейбы Бронштейна он продает казачьи души и гонит казаков на убой. Он лишает казачьих жен и детей пропитания и издевается над горем казачьим. Знайте, казаки, против кого вы воюете и от кого вы защищаете свои земли! Горе малодушным, поверившим в мир и добрые пожелания в отношениях с красными! Скорее за винтовку и шашку, напором спасите стариков-отцов от позора мироновского плена и мобилизации, спасите жен и детей от голодной смерти под владычеством продавшегося евреям товарища Миронова! Тихий Дон не простит изменнику Миронову. Тихий Дон не оправдает предателей-вёшенцев.

Донской атаман, генерал от кавалерии – Краснов»[484].

Но это была клевета. Хотя наступление красных через казачьи районы не обходилось без отдельных эксцессов, без самочинных реквизиций, без вспышек озлобленности и насилия, меньше всего таких случаев было в районах действий ударной группы Миронова. Как и в прежних боях, Миронов, верный своему слову, приказывал всех пленных казаков отпускать по домам. В одном из приказов Миронов писал: «Для торжества и укрепления революции требую от всех красноармейцев и командного состава гуманного человеческого обращения с жителями, запрещаю самовольные реквизиции, грабежи и всякого рода насилия. Прошу не класть позорных пятен на красное знамя труда. Все насильники будут наказаны немедленно!»[485]

Потерпев поражение на северных участках своего фронта и потеряв почти полностью Хоперский и Усть-Медведицкий округа, Донская белоказачья армия все еще продолжала вести наступление на Царицын, стремясь захватом этого важнейшего стратегического центра создать перелом в свою пользу. К середине января 1919 года белоказаки вплотную подошли к Царицыну. Красновская артиллерия обстреливала окраины города, отдельные белоказачьи подразделения перешли по льду на левый берег Волги. Части 10-й армии оказывали врагу ожесточенное сопротивление, однако положение наших войск становилось все более серьезным. Но овладеть Царицыном Краснов так и не смог. Стремительно наступавшая ударная группа Миронова форсировала Дон и вместе с другими частями 9-й армии стала продвигаться в глубь Донской области. Тылы царицынской группировки белоказаков оказались под угрозой. Краснов вынужден был перебросить против наступавших частей Миронова многие свои отборные полки. Это создало выгодные условия для перехода в наступление также и царицынской 10-й армии. Наступление началось в середине февраля и развивалось успешно. При этом особенно отличились дивизии Б. М. Думенко и Д. П. Жлобы[486].

Переброска частей из-под Царицына против дивизий Миронова не смогла остановить их стремительного продвижения вперед. Приведем лишь некоторые выдержки из приказов Ф. К. Миронова по объединенной группе 16, 15 и 23-й стрелковых дивизий.

Из приказа от 30 января 1919 года: «Противник, не принимая боя, с 19 января отходит на юг и юго-запад. Сопротивление им оказано только по линии Грязе-Царицынской ж. д. у станций Панфилово и Кумылженская. В рядах противника сильное разложение. Так, 29 января сдалось несколько сот человек, отдельные люди и мелкие партии являются беспрерывно. По словам сдающихся, красновский командный состав стремится поспешно отводить деморализованные полки в целях прочной организации в глубоком тылу… Части 15-й дивизии занимают станцию Усть-Бузулукскую и местность выше по Хопру. Объединенная группа занимает станцию Кумылга, хутора Страхов, Шарашкин, Шведов, Саланцовский. Сегодня 1-м кавалерийским полком занята станция Зотово, в которой захвачено до пяти тысяч снарядов разного калибра. Захвачено одно орудие, несколько пулеметов, до 50 тысяч патронов и много ценного имущества. По сведениям сдающихся, все военные грузы и артиллерия эвакуируются на станцию Кумылженскую. Вся создавшаяся обстановка повелевает стремительно налечь всеми силами на противника, чтобы не дать ему времени оправиться, а главное, захватить ценные грузы и лишить его этого средства борьбы, которое дается в наше время путем неимоверных усилий и дорогой ценой…»[487]

Из приказа от 1 февраля 1919 года: «…Окончательно развалившийся противник бежит к Новочеркасску, командный состав его частей бросает митингующих подчиненных, зачастую ночью убегает от подчиненных. 31 января почти целиком сдали оружие 21, 25, 27 и 39-й конные и 21 и 25-й пешие полки противника. Не успевшие еще сдаться остатки этих полков маленькими группами расходятся по домам. Захваченное ценное имущество, оставленное противником, не поддается учету. 15-я дивизия занимает станицу Слащевскую, объединенная группа занимает станицы Кумылженскую, Скурышенскую, Арчалинскую, слободу Михайловку и другие менее важные пункты…»[488]

Из приказа от 11 февраля 1919 года: «Противник деморализован и отходит на юг. Сдача оружия отдельными группами и целыми частями продолжается. Вчера при занятии ст. Клецкой сдалось около 700 человек с 12-ю исправными пулеметами…»[489]

Из приказа от 15 февраля 1919 года: «…Части противника, состоящие из казаков Хоперского и Усть-Медведицкого округов, почти ликвидированы. По сведениям от перебежчиков, в частях, состоящих из казаков других округов, царит разложение. Все ценное имущество, как то: орудия, пулеметы, другие предметы снаряжения и вооружения – грузятся на станции Суровкино и отправляются в Новочеркасск… За 13, 14 и 15 февраля частям объединенной группы сдалось около 400 казаков: 5-го партизанского, 2-го пластунского, 1, 2, 4, 6, 8, 13, 14, 15, 25, 26-го – конных, 1-го рабочего, 1-го Курлакского и 3-го пеших полков… Имея в виду полную деморализацию частей противника, командный состав которого прилагает все меры к уводу в глубокий тыл “верных сынов Дона” и спасению орудий и пулеметов, приказываю частям группы перейти к наступлению и распылить пытающиеся задержаться жалкие остатки частей противника»[490].

К концу февраля дивизии под командованием Миронова перешли на ряде участков через Северский Донец, и штаб объединенной группы начал готовить наступление с целью овладения столицей области – Новочеркасском.

«Товарищи красноармейцы! – обращался Миронов к своим бойцам. – Революция победоносно идет к осиному гнезду контрреволюции – городу Новочеркасску. Горе вам и несмываемый позор, если кто из вас заропщет на тяжесть переходов, голод и холод. Еще одно усилие, пусть это усилие выше сил человеческих, но это усилие необходимо, неизбежно, и победа будет за нами, а за победой торжество трудящихся масс и светлая жизнь наших детей. О себе забудем для счастья потомков и человечества. Командующий группой – Миронов. Политкомиссар – Бураго»[491].

Развал белого фронта на Дону подтверждается и многими документами противной стороны. 2 февраля 1919 года генерал Краснов писал генералу Деникину: «Под влиянием злостной пропаганды, пущенной большевиками с севера… Северный фронт Донской армии быстро разваливается. Части генерал-майора Савватеева отходят к рекам Дону, Арчаде и Медведице без всякого сопротивления. Командный состав снова терроризирован арестами, срыванием погон и насилиями. Утомление десятимесячной борьбой при полном одиночестве Северного фронта, жестокие морозы, стоявшие в этот месяц, вьюги, глубокие снега, отсутствие обуви и теплой одежды довершили дело разложения казачьей массы. Яд недоверия стал слишком силен, и люди в лучшем случае расходятся с оружием в руках по домам, в худшем передаются “товарищу Миронову”, который сулит им рай Советской власти и золотые горы. Если этот пожар перекинется за Дон, где в Донецком, 2-м Донском, 1-м Донском и особенно Таганрогском округах слишком много горючего материала среди крестьянской массы, то к марту месяцу мы вернемся к тому, что имели год назад, и кровавая годичная борьба сведется на нет. <…> Ваше превосходительство, – писал Краснов, – мы на переломе, и если теперь не помочь Дону – я боюсь, что его так расшатают мои враги, что весною придется завоевывать Дон от Миронова иностранной силой»[492].

Выступая в середине февраля перед Войсковым Кругом, генерал Краснов заявлял: «Теперь, вооруженные винтовками и пулеметами, отходят без боя донские казаки, сдавая родные станицы и хутора на поругание неприятелю. Теперь хватают офицеров и ведут на расстрел и мучения в Красную Армию. Шатается дух командного состава, и офицер не верит своим людям. Теперь целые сотни передаются красным и все вместе идут избивать своих отцов и братьев… Нет у нас больше единой и крепкой великой Донской армии»[493].

Через несколько месяцев новый командующий Донской армией генерал Сидорин на закрытом заседании Войскового Круга говорил: «Всем вам памятны те тяжелые дни, которые переживало казачество в весеннюю сессию вашего Круга. В то время Донская армия под влиянием тяжелой обстановки на фронте, под влиянием тяжелых непрерывных боев упала духом и поддалась духу пропаганды и разложения, который внесло в нее советское правительство. Эта армия, к февралю месяцу насчитывающая едва полтора десятка тысяч бойцов, не снабженная, почти даже без оружия, без артиллерийских припасов, босая, раздетая, остановилась за рекой Донцом. Положение ее затруднялось еще крайней неорганизованностью тыла. Вам памятны те ужасные картины тысяч раненых, которые по дням валялись на вокзалах, по суткам пребывали в нетопленых вагонах и потом с трудом через несколько дней устраивались в переполненных госпиталях. Вам памятны и те десятки тысяч сыпно-тифозных, которые являются неизбежным следствием всякого неустроенного тыла. Я не буду останавливаться на этих печальных картинах прошлого. Казалось в то время, что положение настолько тяжелое, что выхода из него нет»[494].

В своих мемуарах генерал Деникин позднее также писал: «Донская армия, доходившая до Лисок и Камышина, упавшая духом и совершенно расстроенная, находилась в полном отступлении к Северскому Донцу и к Салу. Чувство усталости и безнадежности охватило не только казаков, но и часть донской интеллигенции. Советские войска наступали почти безостановочно, направляясь на Новочеркасск. Круг, атаман, правительство указывали на смертельную опасность, угрожавшую Дону, и просили о помощи… Донская армия, в декабре 1918 года имевшая свыше 50 тысяч бойцов, отошла за Донец всего лишь с 15 тысячами. Красные все сильнее нажимали в сторону Новочеркасска и в феврале в нескольких местах между Доном и Юго-Восточной ж. д. прорвались уже через Донец»[495].

Тяжелое поражение Донской армии и отступление ее за Донец создали в РВС Республики впечатление, что на Южном фронте уже одержана решающая победа. Выступая в конце февраля в Колонном зале Дома союзов в Москве, председатель РВС Троцкий прямо так и заявлял, что февраль был решающим месяцем и что красновской армии более почти не существует. Многие из предназначенных для Южного фронта резервов стали перебрасываться под Петроград для борьбы с войсками генерала Юденича. Большая часть нарядов на шинели и обмундирование для Южного фронта передавалась теперь Восточному фронту.

Однако скоро стало ясно, что Троцкий поспешил со своими оптимистическими заявлениями.

Как раз в январе 1919 года на Северном Кавказе Добровольческая армия нанесла тяжелое поражение частям действующей здесь 11-й армии. Деникину удалось расчленить эту армию и нарушить руководство ею. Через голые степи зимой остатки армии стали отступать к Астрахани. Только меньшинство бойцов сумело одолеть этот путь, большинство погибло от сыпного тифа, от мороза и от пуль врага. В январе 1919 года чрезвычайный комиссар юга России Г. К. Орджоникидзе сообщал В. И. Ленину, что 11-й армии фактически уже не существует.

Заняв весь Северный Кавказ, Деникин начал создавать здесь новую белую армию – Кавказскую, во главе которой был поставлен генерал Врангель. Одновременно отборные части Добровольческой армии стали перебрасываться на Дон. 14 февраля 1919 года и сам Деникин приехал в Новочеркасск на большой Войсковой Круг. Делегаты Круга, обсудив положение на Дону, выразили недоверие командующему Донской армией генералу Денисову и начальнику штаба генералу Полякову и потребовали их немедленной отставки. Когда Краснов заявил, что он не может обходиться без Денисова и Полякова, то Войсковой Круг принял решение отставить и Краснова от должности донского атамана. Новым донским атаманом был избран генерал Богаевский. Командующим Донской армией стал генерал Сидорин. Донская армия, отказывавшаяся ранее признавать власть Деникина, еще в январе признала его Верховным командующим всех вооруженных (белых) сил юга России. И Богаевский и Сидорин были сторонниками объединения с Добровольческой армией. Войсковой Круг признал также верховную власть Колчака и его так называемого российского правительства. Таким образом был положен конец «независимому и суверенному Донскому государству». Перед лицом грозящего ей поражения вся российская контрреволюция хотя бы формально объединяла свои силы.

Под командой новых генералов остатки Донской армии стали приводить себя в порядок. Как раз в конце февраля на Дону началась оттепель. Дороги размыло, на Северском Донце начался ледоход. Мосты и переправочные средства через Донец были уничтожены белыми при отступлении. Это задерживало наступление Красной армии и помогало белоказакам оправиться и пополнить свои силы. К тому же резко возросла помощь белогвардейским армиям на юге со стороны Антанты. На Дон шло оружие и боеприпасы, сюда перебрасывала свои основные силы Добровольческая армия. Все свидетельствовало о том, что решающее сражение между Красной армией и белыми частями на юге еще впереди. И в эти самые недели, когда части Красной армии готовились возобновить свое временно прерванное наступление, в ударную группу войск 9-й армии, которая наиболее далеко продвинулась вперед и стояла на расстоянии всего двух переходов от Новочеркасска, пришел приказ командующему ударной группой Миронову сдать командование и выехать в распоряжение Ставки, то есть в распоряжение Троцкого.

* * *

Хорошо известно, что в годы Гражданской войны личность командира имела особенно большое значение, так как во многих случаях основу той или иной бригады или дивизии составлял отряд, сформированный ранее именно данным командиром. Это полностью относилось и к 23-й дивизии, которую в 9-й армии все называли мироновской. Бойцы дивизии безгранично верили в своего командира, и потому под его руководством дивизия была наиболее боеспособна. Большой популярностью и авторитетом пользовался Миронов и в других частях объединенной ударной группы войск 9-й армии. В этих условиях перемещение или смещение того или иного командира должно было быть особенно мотивированным, так как уход популярного среди бойцов военачальника мог привести к резкому снижению боеспособности, тем более если подразделение или соединение вело наступление в крайне сложной обстановке. Что же могло быть причиной отстранения Миронова от командования ударной группой войск 9-й армии в один из самых решающих моментов боевых действий на Дону?

Обратимся к документам.

Продвигаясь на юг, Миронов должен был назначать в освобожденных округах и станицах военных комендантов. Но в это же время политические органы армии и фронта совместно с органами партийного руководства в области назначали в освобождаемые округа, станицы и на хутора военно-революционные комитеты, или ревкомы, которым были предоставлены очень большие полномочия. Так, например, в Усть-Медведицкий округ были назначены в ревком Савостьянов, Федорцев и Рузанов. Эти коммунисты имели заслуги в деле установления советской власти на Дону в 1918 году, и об этом сказано выше. Однако в их деятельности было и немало серьезных недостатков, что уже тогда, в первые месяцы 1918 года, привело к ряду конфликтов между военным комиссаром Усть-Медведицкого округа Мироновым и окружным исполкомом. После отступления с Дона летом 1918 года впавший в панику Савостьянов призывал распустить все отряды Красной армии, что вызвало решительную отповедь Миронова. Федорцев и Рузанов, прикомандированные к одной из частей Миронова, ушли из его бригады, и Миронов считал их дезертирами. Неудивительно поэтому, что, узнав о предполагаемом составе Усть-Медведицкого ревкома, Миронов дал в РВС Южного фронта 10 февраля 1919 года следующую телеграмму: «Весь Усть-Медведицкий округ за исключением 2–3 станиц и волости очищен от контрреволюционных банд. Обстановка требует немедленного восстановления революционной власти для урегулирования политической и экономической жизни округа, ввиду этого прошу об утверждении в должности чрезвычайного коменданта округа помощника наштадива 23 товарища Карпова (коммунист), который временно исполняет уже эту должность. Выдвигаемые политкомдивом Дьяченко товарищи Савостьянов, Федорцев, Рузанов в окружную власть не могут быть допущены по тому поведению, которое проявили в тяжкий момент революции. Теперь революция сильна, все слизняки ползут на солнце и делают пятна на нем»[496].

Телеграмма Миронова, однако, не возымела действия, и намеченный ранее ревком округа был утвержден РВС фронта и Донбюро РКП(б). Это бюро было создано в 1918 году для руководства подпольной работой большевистских организаций на Дону. Позднее председатель Донбюро Сырцов писал в одной из своих докладных записок: «Деятельность ревкома Усть-Медведицкого района в составе из 3-х человек (Федорцев, Рузанов, Савостьянов) протекала весьма неудовлетворительно. Эти местные работники по своим качествам, по своему кругозору были мало подготовлены для ответственной работы, но совершенное отсутствие в Усть-Медведицком районе работников заставило остановиться на них»[497].

Утверждение Федорцева, Рузанова и Савостьянова в качестве членов ревкома округа, освобожденного частями Миронова, создало почву для конфликта между командующим ударной группой войск Мироновым и Усть-Медведицким ревкомом.

Конфликт начался после назначения Мироновым в Усть-Медведицу военным комиссаром Данилова. Военный комиссар должен был в тылу действующей армии решать вопросы, связанные с потребностями боевых частей. Назначение военного комиссара было делом командующего войсками, хотя успешность его работы зависела, естественно, от сотрудничества с ревкомом. Однако ревком Усть-Медведицкого округа, избравший своим местопребыванием слободу Михайловку, неожиданно потребовал смещения Данилова как человека якобы слишком мягкотелого и недальновидного. В свою очередь, председатель РК Федорцев предложил временно назначить военным комиссаром местного коммуниста Ивана Бирюкова. Телеграмма с этим предложением была направлена ревкомом в РВС Южфронта с копией Миронову. Получив эту телеграмму, Миронов вспылил. Его ответ Федорцеву гласил: «Прошу не вмешиваться в мое распоряжение, а вместе с Савостьяновым и Рузановым прибыть на фронт и взять винтовки, как сбежавшие с фронта дезертиры, помочь добить врага. У Бирюкова найдено 10 пудов сахара, что возмущает население. Рекомендация Ваша неудачна. Я Вас и Руднева видел пьяными, и Вам [надо] думать об искоренении этого пьянства. Командующий группой войск Миронов»[498].

Одновременно начальник штаба 23-й дивизии Сдобнов направил Федорцеву телеграмму с формальным приказом прибыть из Михайловки в Усть-Медведицу и «взять с собой все инструкции по организации власти в округе». Следует отметить, что у Миронова были формальные основания для вмешательства в деятельность местного ревкома. Еще в октябре 1918 года в слободе Даниловке был созван окружной съезд из представителей верхних станиц, хуторов и слобод Усть-Медведицкого округа, представителей от нескольких тысяч беженцев этого округа и военных частей 23-й дивизии. В избранный на съезде исполком вошел и Миронов, ему было поручено съездом при занятии Михайловки и Усть-Медведицы восстановить в этих районах советскую власть. Однако Федорцев отказался выехать к Миронову. Ответ Федорцева гласил: «Товарищу Миронову. На Вашу телеграмму – приказание выехать в Усть-Медведицу из Михайловки ревком сообщает для сведения, что он назначен политотделом Южфронта и Донбюро РКП(б), которым он всецело подчиняется, и для ревкома действительны те приказы, распоряжения, которые исходят от вышеназванных организаций»[499].

Но Миронов не хотел примириться с тем, что в его родном округе у власти оказались люди, которых он считал недостойными. Горячий и вспыльчивый Миронов направил Федорцеву следующий приказ: «Я именем социалистической революции протестую против Вашего пребывания у власти, а также Рузанова и др. и требую прибыть ко мне в штаб. Если этого не будет выполнено, я подвергну Вас и вашу компанию личному задержанию и тогда буду объясняться по этому вопросу со штабом 9-й армии и со всеми теми учреждениями, на которые Вы ссылаетесь. Бойтесь революции, она Вас не простит за те минуты, которые Вам хорошо известны. Еще раз приказываю прибыть. Командующий группой войск – Миронов»[500].

Естественно, что Миронов в своих действиях не слишком считался с Усть-Медведицким ревкомом и созданной в станице ячейкой РКП(б). Почти во всех освобождаемых станицах Миронов проводил огромные митинги, призывая население поддержать Красную армию и советскую власть. Однако в некоторых своих выступлениях, например на митинге в Усть-Медведице, Миронов подверг резкой критике отдельные действия местных коммунистов, которых он называл лжекоммунистами. Миронов решительно возражал не только против произвольных реквизиций или оскорблений казаков, но также и против закрытия базаров, прекращения местной торговли и т. п.

Как и следовало ожидать, ревком обратился с жалобой на Миронова в политотдел Южного фронта и в Донбюро. Разумеется, нужно было разобраться в причинах и существе этого конфликта, который сам по себе был по тому времени пустяковым делом. Подобных конфликтов между командирами Красной армии и местными властями было великое множество. В условиях Гражданской войны такие временные трения и конфликты были неизбежны. Однако Донбюро и РВС Южного фронта, не проводя никакого расследования, безоговорочно приняли сторону ревкома. Более того, Сырцов обратился к Троцкому с просьбой убрать Миронова из Донской области, намекая на то, что Миронов, являющийся казаком, не может хорошо воевать против казачьей контрреволюции. Это была явная клевета, так как именно части под командованием Миронова особенно отличились в зимних боях на Дону. Члены РВС Южного фронта И. Ходоровский и В. Гиттис также направили Троцкому телеграмму с просьбой «удалить Миронова от родных станиц на другой фронт, хотя бы с повышением в должности». Одновременно за подписью Гиттиса и Сырцова было направлено следующее письмо в РВС 9-й армии:

«РВС 9-й армии. Копия: политотдел 9-й армии, Михайловка (Себряково) и Усть-Медведицкому ревкому; начдив 23 Миронов, очевидно с одобрения политкома Бутаго, который подписывался под его обращениями в ревком, не считаясь с указаниями РВС Южфронта за № 178, 195, 225, грубо вмешивался и тормозил распоряжения Усть-Медведицкого ревкома; протестовал против власти ревкома и требовал прибытия членов ревкома в штаб для объяснения, угрожая в случае неприбытия подвергнуть всю компанию личному задержанию. Работа ревкома Миронову чужда, поведение Миронова и особенно политкома способствует усилению контрреволюции. Примите срочные меры по созданию нормальных условий для работы ревкома, сделайте соответствующее предписание Бутаго, объяснив всю недопустимость его поведения. Результаты сообщите…»[501]

Просьба Ходоровского и Гиттиса об удалении Миронова от родных станиц, «хотя бы с повышением в должности», выдавала подлинные причины отстранения Миронова от командования ударной группой войск 9-й армии. Как раз в эти недели на освобожденной территории Донской области, в тылу действующих армий, начиналась та страшная по своим последствиям политика расказачивания, о которой мы будем говорить в следующей главе. Инициаторы и проводники этой политики резонно полагали, что Ф. К. Миронов никогда не согласится с этой политикой. И они стремились убрать популярного среди казаков военачальника «подальше от родных станиц».

Телеграмма Троцкого о немедленном вызове Миронова в Ставку Главкома в Серпухов была отправлена еще 18 февраля. Но командующий 9-й армией Княгницкий почти на 10 дней задержал эту телеграмму в своем штабе. Он долго не мог решиться передать распоряжение Троцкого Миронову, ударная группа которого вела тогда ожесточенные наступательные бои. Возражал против перемещения Миронова и член ЦК РКП(б), член РВС Южного фронта Сокольников. В разговоре по прямому проводу с Княгницким Сокольников сказал: «Сегодня по приезде (с фронта – Р. М.) узнал впервые о том, что Миронов вызывается Главкомом. Считаю его отъезд в настоящее время невозможным. Прошу Вас от моего имени дать Троцкому следующую телеграмму: “Вернувшись с фронта, узнал вызове начдива 23 Миронова Главкомом для нового назначения. Категорически заявляю, что настоящее время отъезд начдива невозможен. Прошу срочно отложить до момента, который укажет Реввоенсовет. Член Реввоенсовета Южфронта Сокольников”. Копию этой телеграммы пошлите Гиттису и Вацетису»[502].

Однако Троцкий не отменил своего распоряжения. Пришлось подчиниться. Получив предписание прибыть в штаб Главкома для нового назначения, Миронов написал последний приказ по 23-й дивизии и покинул фронт.

«Товарищи красноармейцы 23 дивизии! – писал Миронов в своем прощальном приказе. – 8 месяцев борьбы с контрреволюцией сроднили наши души. Не без душевной боли я покидаю вас, и мне поверьте, потому что мы привыкли верить друг другу в боях, когда нередко мы стояли рядом. Не буду говорить перед вами о целях борьбы – она ясна: да здравствуют трудящиеся, смерть паразитам! Солдаты молодой Красной Армии! Не судите меня сейчас за мой характер, за мои требования, за мою ругань, которой я часто вас награждал. Верьте, что все клал на торжество революции. Не судите меня теперь – прошу еще раз. Кончим борьбу, одолеем вековечного врага-капиталиста – тогда и суд. Пошли вам, родные товарищи, родной 23 дивизии, революционный бог успехи над врагами трудящихся масс, а где бы я ни был, буду молиться этому богу, чтобы он сделал крепким ваш штык и пулю меткою. Не судите и лихом не поминайте. Объединенная группа жить перестала, но я заповедаю тт. Эйдеману и Голикову крепко держаться друг за друга»[503].

На несколько дней Миронов заехал домой в Усть-Медведицкую, а затем с небольшой группой сопровождающих выехал в Серпухов принимать новое назначение. За умелое руководство войсками РВС армии наградил Ф. К. Миронова шашкой в серебряной оправе. РВС Республики наградил Миронова золотыми часами с цепочкой. 23-я дивизия была награждена почетным Красным знаменем.

Нелишне отметить, что отзыв Миронова с Донского фронта не был согласован с Казачьим отделом ВЦИК. Через несколько месяцев после описанных нами событий заведующий Казачьим отделом ВЦИК Степанов и комиссар этого отдела Макаров в своем докладе следующим образом излагали причины отзыва Миронова с Южного фронта: «Коммунистических ячеек у Миронова не было, и к комиссарам он относился подозрительно, как это было и в дивизии Киквидзе. Но он был хороший стратег, хороший специалист военного дела, выходил из всех самых тяжелых положений с малыми потерями. Поэтому казаки стремились к нему. Население все симпатизировало ему (и казачье и неказачье: крестьяне Саратовской губернии выходили к нему с хлебом-солью). Среди подчиненных ему частей была прекрасная дисциплина. У него не было грабежей, разбоя и насильственных реквизиций. Его части не оскорбляли религиозного чувства населения. Вообще население не видело в подчиненных ему частях врагов и таким образом привлекалось к Советской власти. Это тем более возвышало Миронова, что в соседних частях, например, в дивизии Киквидзе, этого не наблюдалось, благодаря разнузданности частей население относилось к ним враждебно. Вот почему, учитывая роль Миронова и желая воспользоваться им, как человеком, за которым идут массы, Реввоенсовет Южфронта доверил ему больше войск, назначив его командиром особой группы из двух дивизий.

Следует отметить, что он блестяще оправдал возложенные на него надежды; за короткое время в январе и феврале 1919 года он, двигаясь впереди войск 9-й армии, дошел до реки С. Донец без особого сопротивления красновских белогвардейцев, так как большинство красновских полков охотно сдавались Миронову, который пользовался особым авторитетом как среди Красной армии, так и среди трудового казачества в белогвардейском стане.

Но чем больше росла его популярность и чем ближе он подходил к Новочеркасску, тем более росло недовольство населения в его тылу, благодаря неумелому строительству советской власти, огульным реквизициям, массовым расстрелам и т. п. Миронов резко критиковал отдельных работников-коммунистов за их ошибки и бестактности (например, выступление Миронова с речью в Усть-Медведице). Это обстоятельство и подозрение его в бонапартизме и послужило причиной того, что Реввоенсовет Южфронта перевел его на Западный фронт, о чем Казачий отдел ВЦИК не был поставлен в известность. После устранения Миронова началось разложение его частей, благодаря неумелому командованию и другим причинам»[504].

Вскоре после Миронова был отозван со своего поста и командующий 9-й армией П. Е. Княгницкий. Командовать армией был назначен бывший полковник Всеволодов. Он распорядился передать 16-ю дивизию в состав 8-й армии. 23-й дивизии было предложено занять очень широкий фронт. Издав еще ряд распоряжений, затруднявших положение Красной армии, Всеволодов перебежал на сторону белогвардейцев.