Несмотря на воззвания СНК и ВЦИК, формирование продовольственных отрядов в городах шло в мае и в начале июня 1918 года очень медленно. В середине июня Главному управлению Продармии, которая была создана Наркомпродом, были подчинены отряды с общей численностью около трех тысяч человек. В самом конце июня Продармия насчитывала 4167 человек[206]. Больше всего продармейцев дал все же Петроград. Вся Москва и соседние с ней промышленные центры дали всего около тысячи человек. Еще меньше «продармейцев» поступило в распоряжение Наркомпрода из других городов России. Но что могли сделать эти несколько тысяч человек на бескрайних просторах сельской России, деревенское население которой было в то время настроено враждебно к большевикам? Небольшие и плохо вооруженные отряды рабочих не могли сломить сопротивление деревни, и были случаи, когда направленные туда отряды уничтожались поголовно.
Надо иметь в виду, что большевики всегда считали себя партией рабочего класса и почти не имели организаций в деревне. В многотомной «Истории КПСС» мы можем прочесть, что на конец 1917 года во всей России было зарегистрировано всего 203 сельские ячейки и 4122 члена партии. Комментируя эти данные, историк М. А. Китаев писал: «Сеть сельских партийных организаций росла медленно и в первой половине 1918 года. В 48 губерниях России в феврале 1918 года функционировало всего 52 укома и 16 волкомов. Партийные организации были, как правило, очень малочисленными. Так, например, Талдомская волостная организация Тверской губернии, созданная 28 февраля 1918 года, насчитывала всего 12 коммунистов. В апреле 1918 года во всех партийных организациях Ярославской губернии состояло на учете всего 590 коммунистов»[207]. Во многих производящих губерниях, в Сибири, в станицах Дона и Кубани о большевиках чаще всего знали лишь понаслышке. Ничего не знали здесь и о меньшевиках. Из левых партий здесь знали только об эсерах, о народных социалистах и иногда об анархистах. В подавляющем большинстве деревень и сел России не имелось вообще никаких большевистских организаций. Неудивительно, что в такой далекой от большевистского влияния деревне небольшие продовольственные отряды встречались враждебно и мало что могли сделать.
Когда это стало очевидным, среди руководства большевиков возникла мысль о необходимости расколоть деревню и таким образом создать себе здесь какую-то социальную опору. Эту цель и преследовал новый декрет ВЦИК от 11 июня 1918 года со скромным наименованием «Об организации и снабжении деревенской бедноты». Согласно этому декрету, в круг деятельности создаваемых в деревне комитетов бедноты входило в первую очередь распределение хлеба, предметов первой необходимости, сельскохозяйственных орудий, а также содействие продотрядам. В декрете говорилось, что часть изъятого хлеба должна выдаваться самим беднякам, причем «со скидкой с твердой цены», то есть фактически бесплатно. Хотя комбеды формально были организациями бедноты, они очень скоро стали фактической властью на селе, своеобразными деревенскими ревкомами, оттеснив на второй план сельские Советы, в которых главную роль играли середняки и кулаки, составлявшие вместе большинство населения на селе. Впрочем, очень скоро комбедам было предложено и формально перенять власть на местах у «засоренных» Советов.
Нет сомнения, что создание комбедов намного облегчило работу продотрядов. Объединив беднейшую часть крестьянства, комбеды создали большевикам социальную опору в деревне, придав реальный смысл понятию диктатура пролетариата и беднейшего крестьянства. В этом смысле комбеды не только укрепили диктатуру пролетариата, но и, вероятно, спасли ее от близкой гибели. Ленин был прав поэтому, когда он говорил позднее, что создание комбедов было «поворотным пунктом и показало, что рабочий класс городов, объединившийся в Октябре со всем крестьянством для того, чтобы разбить главного врага свободной, трудящейся и социалистической России, чтобы разбить помещика, от этой задачи пошел вперед … к союзу с беднейшей частью крестьянства, дабы пробудить в деревне социалистическое сознание»[208].
Различного рода книг и статей о комбедах в СССР было опубликовано очень много. Однако почти во всех работах о комбедах проводится обычно мысль, что именно с их созданием связано «перенесение социалистической революции из города в деревню», что в деревне «социалистическая революция началась с лета 1918 года» и т. п. Но это крайне спорный тезис. Да, это верно, что комбеды поддержали тогда советскую власть в городах и внесли в деревню «дух острой классовой борьбы». Но ведь беднейшее крестьянство в отличие от городского пролетариата вовсе не было тогда носителем социалистических идей. Главной целью деревенской бедноты было не создание каких-либо социалистических хозяйств, колхозов или совхозов. Она мечтала провести в деревне новый передел земли и имущества, и именно такой передел начался здесь после создания комбедов. Если Октябрьская революция сопровождалась уничтожением помещичьего хозяйства, то после создания комбедов в российской деревне началось уничтожение кулацкого, то есть крупного крестьянского хозяйства. Только это первое в нашей истории раскулачивание не сопровождалось созданием крупных коллективных хозяйств, а привело к созданию множества новых мелких и средних хозяйств. Новый передел земли принял огромные масштабы: по приблизительным данным, у богатых крестьян было отобрано около 50 миллионов гектаров земли из имевшихся у них 80 миллионов. У этих же богатых крестьян отбирали часть рабочего скота, сельскохозяйственных орудий, мельницы, часть домашнего имущества. Все это отбиралось обычно безвозмездно, хотя имущество богатых крестьян было лишь частично создано за счет эксплуатации труда батраков. Большая часть этого имущества была создана и трудом самих кулаков. Были случаи, когда отобранная у кулаков техника поступала в прокатные пункты – для общего пользования. Были случаи создания небольших коммун или артелей. Однако большая часть отобранного у кулаков имущества и земли просто переходила в руки малоимущих крестьян или батраков. Кроме того, был подтвержден введенный ранее запрет сдавать землю в аренду и нанимать батраков, который до лета 1918 года фактически не исполнялся. Раскулачивание 1918 года отличалось, однако, от раскулачивания 1929–1932 гг. тем, что семьям кулаков оставлялась часть земли, усадьба, часть имущества, инвентаря и часть рабочего скота. Они превращались в середняков, а не выселялись за пределы своей деревни или за пределы области, как это было позднее в годы сплошной коллективизации.
Конечно, создание и деятельность комбедов в 1918 году помогли продовольственному снабжению городов и работе продовольственных отрядов, комбеды укрепили социальную базу большевиков в деревне, хотя их создание и их деятельность никак нельзя назвать «социалистической революцией». Нельзя умолчать и о том, что этот, по выражению Ленина, «последний и решительный бой с кулачеством» был вместе с тем весьма рискованным предприятием и имел немало тяжелых последствий. Да, это верно, создание комбедов и их активная антикулацкая деятельность (а ведь только в 33 губерниях РСФСР было образовано более 100 тысяч комбедов) нанесли сильнейший удар по капитализму в деревне. Однако раздел кулацких земель и дальнейшее «осереднячивание» деревни не имели ничего общего с дореволюционной программой по аграрному вопросу самих большевиков. Разгром кулачества был одновременно чувствительным ударом по производительным силам русской деревни, ибо на смену более производительным и более товарным богатым хозяйствам создавались новые бедняцкие и середняцкие хозяйства, которые почти не производили товарного хлеба. Тем самым, решая сиюминутные текущие задачи снабжения хлебом как городов, так и малоимущих слоев деревни, Наркомпрод до крайности затруднял решение тех же проблем не только в более отдаленном, но и в близком будущем. Уже урожай 1918 года, несмотря на демобилизацию и возвращение в деревню миллионов работников, был меньше урожая 1917 года. Это было связано не только с погодой, но и с разгоревшейся в деревне аграрной революцией. К тому же отбирать впоследствии хлебные «излишки» у середняков и бедняков было несравненно труднее, чем отбирать хлеб у помещиков и сельской буржуазии.
Но главная опасность для власти большевиков была даже не в этом. Создание комбедов обострило политическую обстановку в стране. Особенно сильное недовольство политикой большевиков возникло в хлебопроизводящих областях – в черноземном Центре, в Сибири и Поволжье, на Северном Кавказе. Создавалось положение, при котором небольшая искра могла вызвать грандиозный пожар гражданской войны. И крестьяне и казаки устали от четырехлетней империалистической войны. Они получили землю и мир благодаря большевикам и не хотели снова браться за оружие. Поэтому они поддержали Октябрьскую революцию и советскую власть. Но они не хотели отдавать бесплатно выращенный ими хлеб и готовы были с оружием в руках отстаивать свои новые права. В стране появились те самые недовольные массы, без которых гражданская война была невозможной в 1917 году, но становилась почти неотвратимой в 1918 году.
Различного рода искр, способных разжечь пожар гражданской войны, было к концу весны 1918 года немало. Казачьи мятежи уже охватили Дон, Кубань, а также казачьи станицы на реке Урал. Правительство генерала П. Краснова контролировало почти всю Донскую область. Однако, свергнув «у себя» советскую власть, казаки не имели желания идти дальше и завоевывать для белых генералов центральную часть России. Упорные бои вела под Краснодаром Добровольческая армия, подразделения французской, английской, американской и японской армий уже высадились на севере России и на Дальнем Востоке. Но эти подразделения были еще невелики. Войска Антанты устали от все еще идущей в Европе мировой войны, и у них не было ни возможности, ни желания начинать какую-то новую войну на бескрайних просторах России.
К лету 1918 года в Москве, Петрограде и в других крупных городах России уже возникло немало разного рода подпольных «союзов» и «цензов», объединявших главным образом представителей кадетов, офицеров-монархистов, правых эсеров и некоторых других политических групп. Но все эти подпольные организации не имели заметного политического влияния, они надеялись главным образом на внешнюю помощь – или от недавних «союзников» или от немцев. И представители Антанты и российские контрреволюционеры вели тогда тайные переговоры с руководителями находившегося на советской территории чехословацкого военного корпуса. При этом многие правые русские деятели, ведя переговоры с деятелями Антанты о предоставлении помощи, нередко называли эсеров и меньшевиков столь же «вредоносными», как и большевиков.
Вся эта контрреволюционная возня, как и отдельные восстания на окраинах, не могли оказать решающего влияния на судьбу молодой Советской Республики, пока большинство крестьян поддерживало советскую власть. Но именно создание продотрядов и комбедов решительно изменило политическое положение в русской деревне. Да, большевики имели теперь более прочную поддержку со стороны беднейших крестьян и батраков. Но они временно потеряли поддержку со стороны большинства середняков, то есть основной массы крестьянства.
Разрыв между комбедами и Советами в деревне нашел свое отражение и в полном разрыве большевиков с партией левых эсеров. Отношения с этой партией ухудшились еще со времен Брестского мира, когда левые эсеры голосовали на IV съезде Советов против его ратификации и отозвали своих представителей из Совета народных комиссаров. Но по многим вопросам левые эсеры, составлявшие вторую по величине фракцию ВЦИК, продолжали поддерживать большевиков, особенно когда речь шла о борьбе против контрреволюции и интервенции. Среди руководства левых эсеров не было единства даже по вопросу об участии в советском правительстве. На втором съезде этой партии, в апреле 1918 года, такие руководители этой партии, как М. А. Спиридонова, А. Л. Колегаев, М. Н. Натансон, и другие вновь высказались за участие в СНК. Однако верх одержала тогда другая группа, требовавшая оставаться вне правительства. Ее возглавляли Б. Д. Камков и Д. А. Черепанов.
В нашей литературе нередко утверждалось, что после разрыва с большевиками левые эсеры стали выразителями интересов не трудового крестьянства в целом, а только кулачества, что широкие слои трудового крестьянства стали отходить от эсеров. Но факты не подтверждают этого вывода, и выборы в Советы, происходившие в апреле – июне 1918 года, показали как раз обратное – уменьшение представительства большевиков и увеличение представительства левых эсеров во всех почти местных Советах. К. В. Гусев в своей книге «Крах партии левых эсеров» (М., 1963), анализируя социальную базу левых эсеров, делает в основном правильный вывод, что это была партия трудового крестьянства, то есть крестьянства, не эксплуатирующего чужого труда. С этим согласен и Л. М. Спирин. В своей книге «Классы и партии в Гражданской войне в России» (М., 1968) Спирин предпочитает говорить, однако, не о трудовом крестьянстве вообще, а о середнячестве, этот термин был в большей мере принят в среде марксистов.
Однако почти во всех книгах и статьях, где речь идет о трагическом разрыве между большевиками и левыми эсерами, вся вина за этот разрыв возлагается только на левых эсеров и на их политику. В действительности большая доля вины лежит в данном случае на большевиках, хотя и политика левых эсеров содержала в те месяцы немало ошибок.
В своей книге К. В. Гусев утверждал, что «социальная база левых эсеров менялась в зависимости от их политики на разных этапах революции»[209]. Эту ошибочную точку зрения подправляет Л. М. Спирин, который писал: «Не политика какой-либо партии определяет ее социальную базу, а наоборот, социальная база определяет политику. Так состояло дело и у партии социалистов-революционеров. Изменения их политики и тактики происходило потому, что совершались огромные социально-экономические сдвиги в тех слоях крестьянства, интересы которых она отражала. А слои эти были очень широкими – от бедноты до зажиточных, середняков и богатых крестьян. Отсюда и большая амплитуда колебаний у эсеров. Когда летом 1918 года советская власть повела борьбу не только с кулаками, но с богатыми крестьянами, имевшими излишки хлеба и отказывающимися сдавать их рабочему государству, левые эсеры горой стали за этих крестьян, объективно превратившись в партию, защищавшую интересы деревенской буржуазии»[210].
В этих рассуждениях Л. Спирина можно согласиться со многим, кроме последних фраз. Излишки зерна имели не только кулаки, но и середняки, как простые, так и зажиточные. Никакой хозяйственный крестьянин не смотрел на свои запасы зерна как на излишки. Это был, во-первых, его собственный хлеб, выращенный его трудом на его земле. Крестьянин в России не знал – каким будет урожай будущего года и какими будут события ближайшего года. Поэтому свои «излишки» он рассматривал как необходимый ему страховой фонд и как товар, за который он хотел получить не бумажные деньги, а необходимые ему промышленные товары. Поэтому в их сопротивлении продотрядам, отбиравшим у крестьян почти бесплатно большую часть хлеба, была своя правда.
Л. Спирин приводит «мысленные доводы» большевиков и эсеров в защиту своей политики. Эсеры также стояли за твердые цены, но лишь в том случае, когда можно было обеспечить устойчивость и твердость денежных знаков, за которые крестьянин мог бы приобрести нужные ему товары. Но большевики говорили, а что делать, если у пролетариата сейчас нет ни устойчивой денежной системы, ни промышленных товаров? Что же рабочим семьям помирать с голоду? Эсеры, по мнению Спирина, не могли дать на этот вопрос разумного ответа. Но это не совсем так. Эсеры уже тогда предлагали ввести в стране свободу торговли, и это было вполне разумное в тех условиях предложение. Разбирая сегодня ожесточенные споры весны и лета 1918 года, мы можем убедиться, что предложения левых эсеров были более рациональны и они близки к тем решениям, к которым большевики пришли только в 1921 году в начале НЭПа. Но весной и летом 1918 года эти решения еще не были найдены большевиками, и они видели только один выход – отбирать у крестьян хлеб с помощью насилия. Левые эсеры в 1918 году отражали в своей политике не только позицию деревенской буржуазии (прогрессивная роль которой в русской деревне еще не была исчерпана), но и позицию трудового среднего крестьянства, которое также выступало против продотрядов и комбедов. Руководствуясь сиюминутными соображениями и задачами, лидеры большевиков были убеждены тогда в скором приходе мировой или европейской революции, которая разрешит походя и трудные российские проблемы. Но события в Европе пошли иначе. Европейская революция не приходила, тогда как в России тлевшие в разных местах очаги гражданской войны могли объединиться и вспыхнуть большим пожаром в любое время. Нужен был только повод и пример, и он скоро нашелся. Это было восстание чехословацкого военного корпуса, находящегося в России.
Что собственно представлял собой этот корпус, сформированный в годы Первой мировой войны из числа пленных чехов и словаков, не желавших воевать на стороне Австро-Венгрии? Корпус насчитывал примерно 50 тысяч солдат и офицеров, и он уже в 1916 году принимал участие в боевых действиях в составе русской армии на Южном фронте. Общее руководство корпусом взял на себя Чехословацкий национальный совет, возглавляемый Т. Масариком, главная цель которого состояла в достижении независимости Чехословакии. Надо полагать, что и большевики должны были сочувствовать достижению этой цели и с пониманием отнестись к желанию чехов и словаков вести войну против Австро-Венгерской империи даже после заключения Брестского мира. Однако нахождение на территории Советской России хорошо вооруженного иностранного корпуса, считавшего себя в состоянии войны с Германией и Австро-Венгрией, представлялось явно нежелательным. Начались сложные переговоры, которые завершились решением предоставить этому корпусу возможность покинуть территорию Советской России. Решено было перебросить его через Поволжье, Урал и Сибирь во Владивосток, а оттуда через США в Западную Европу.
Из-за разрухи на транспорте эвакуация корпуса шла очень медленно. К середине мая 1918 года только 16 тысяч его бойцов достигли Владивостока. Остальная часть корпуса растянулась вдоль всей Сибирской магистрали. Крупные подразделения корпуса находились еще в Поволжье и на Урале – от Пензы до Челябинска. Положение усугублялось тем, что по той же одноколейной магистрали, по условиям Брестского мира, на Запад шли эшелоны с германскими военнопленными. Германия торопилась получить своих солдат, и советское правительство, не желая провоцировать конфликт, придавало эвакуации немецких военнопленных определенный приоритет.
Военный комиссариат, возглавляемый Л. Д. Троцким, начал переговоры об эвакуации части чехословацкого корпуса через Архангельск, но ни Англия, ни Франция не дали ответа на советские предложения. Войска корпуса оказались в трудном положении, и среди бойцов поползли слухи о том, что Советы хотят выдать их немцам. Надо сказать, что еще в январе 1918 года чехословацкий корпус был официально включен в состав французской армии и принят на содержание Антантой. Начав весной 1918 года интервенцию на севере России, Антанта считала не совсем логичным выводить из России уже находившийся там и хорошо вооруженный корпус, поэтому с Чехословацким национальным советом начались тайные переговоры об использовании частей корпуса в качестве авангарда войск Антанты в России. Однако настроение рядовых солдат корпуса было таким, что его командование не решалось открыто вмешиваться во внутренние дела РСФСР. Агитацию среди солдат корпуса вели и большевики и их противники. Показательно, что как раз в эти недели в России состоялся учредительный съезд Чехословацкой коммунистической партии. С другой стороны, нельзя не отметить, что в частях корпуса в это время находилось немало контрреволюционно настроенных русских офицеров, а также различных эмиссаров Антанты. Тем не менее большинство солдатских комитетов, созданных в чехословацких военных частях, высказывались за невмешательство в российские дела и скорейшую эвакуацию.
Для обсуждения создавшегося положения в середине мая 1918 года в Челябинске был созван съезд представителей чехословацкого корпуса, на съезде было принято решение – оружие не сдавать и в случае необходимости пробиваться на восток силой. Обстановка была накалена до крайности. И в этой накаленной обстановке произошел так называемый челябинский инцидент. Доктор исторических наук А. Клеванский свидетельствовал: «14 мая на станции Челябинск из следовавшего на запад эшелона с германскими военнопленными был выброшен какой-то предмет, которым был ранен чехословацкий солдат. Это привело к столкновению, в результате которого несколько военнопленных было избито, а один убит. Попытка Челябинского совета выяснить обстоятельства инцидента привела к тому, что чехословацкие легионеры разоружили красноармейцев, захватив при этом центр города и вокзал»[211].
После событий в Челябинске обстановка по линии следования корпуса предельно обострилась. Столкновения с его частями стали происходить и в других местах. Тяжелые бои развернулись, например, в Омске, где легионерам удалось разбить отряд Совета рабочих депутатов, потерявший при этом убитыми и ранеными около трехсот человек.
Советское правительство, получив первые сведения о начавшемся мятеже, оказалось в трудном положении. В германских верхах было немало людей, которые выступали за возобновление наступления германской армии в глубь России. Задержка с возвращением немецких военнопленных могла спровоцировать Германию на новый конфликт. Неудивительно, что органы советской власти на местах пытались пресечь самочинные действия бойцов корпуса. Но надо было сделать также все возможное для их успокоения и быстрейшей эвакуации на восток. К сожалению, события развернулись по иному сценарию.
А. Клеванский упоминает в своей статье в качестве одной из причин для мятежа и «безответственную телеграмму» Л. Троцкого, в которой требовалось расстреливать любого вооруженного чеха или словака, а остальных заключать в лагеря для военнопленных. Но ведь Троцкий был в то время не частным лицом. Он был народным комиссаром по военным и морским делам, и многие не без оснований считали его вторым по влиянию лицом в советском правительстве. Мы не знаем, обсуждал ли Троцкий свою телеграмму с Лениным и другими членами Совнаркома? Но даже если он принимал решение на свой страх и риск, то чехословацкие легионеры, которым стала известна телеграмма Троцкого, не могли рассматривать ее иначе, как решение всего советского правительства. Текст этой телеграммы о разоружении чехословаков приводится во второй части настоящего издания в главе «О Гражданской войне в России» (см. с. 161).
Однако в этих условиях, когда шли военные действия и вокруг бесчинствовали разные банды, было нелепо предполагать, что чехословацкий корпус подчинится «грозному» приказу Л. Троцкого и добровольно сдаст свое оружие Наоборот, после ознакомления с этим приказом настроение большинства рядовых легионеров резко изменилось. Начавшийся как раз в ночь с 25 на 26 мая мятеж отдельных чехословацких частей после ознакомления с приказом Троцкого распространился на весь корпус. Я уже не говорю, что, составляя свой приказ, Троцкий обманывал местных военных комиссаров и слабые еще местные Советы. Ибо никаких «надежных сил», которые можно было бы послать в тыл чехословацкому корпусу, чтобы «проучить неповинующихся», у Троцкого не имелось.
Отряды местных Советов, а также подразделения только начинающей формироваться Красной армии и малочисленные отряды рабочих мужественно сражались с частями мятежного корпуса. Но одержать верх они не могли. Только в некоторых городах и то только на время удалось разоружить относительно небольшие отряды чехословацких войск. В других городах и на всех важнейших узлах Сибирской железной дороги те сумели быстро добиться победы. 28 мая пал Нижнеудинск, 31 мая – Томск, 7 июня – Омск, 15 июня – Барнаул, 18 июня – Красноярск. Конечно, борьба Советов с восставшим корпусом и присоединившимися к ним отрядами сибирского казачества и иными контрреволюционными группами на этом не кончилась. Части Красной армии отступили в более отдаленные районы или в тайгу, начав изнурительную для противника партизанскую войну. И тем не менее поражение советской власти на Урале и в Сибири было очевидным. Огромная Сибирь с ее богатствами, а главное с ее запасами зерна была потеряна для Центральной России. Потерян был и Урал. Чехословацкие войска одержали верх и на значительной части Поволжья.
В чем была главная причина этих поражений, совпавших с рядом тяжелых поражений советской власти на Дону и Кубани? В конце концов для громадной России 50-тысячный чехословацкий корпус был все же каплей в море. И если бы большая часть городского и сельского населения России поддержала большевиков, то как чехословацкий корпус, так и все присоединившиеся к нему антибольшевистские группы были бы быстро разгромлены. Но как раз в Поволжье, Сибири и на Урале большая часть крестьянства развернулась против большевиков, и именно это обеспечило здесь победу врагам советской власти. Не кто иной, как Ленин, признавал позднее, что сибирское крестьянство в 1918 году было «лучшим человеческим материалом против коммунистов». Против коммунистов выступало тогда не только кулачество. Решала дело позиция середняков, которые шли тогда за эсерами и были настроены против большевиков. Именно это, по словам Ленина, «предопределило успех контрреволюционных движений, восстаний, организации сил контрреволюции»[212].
Победа контрреволюции в Сибири, на Урале и в Поволжье поставила Советскую Россию в крайне сложное положение. Был быстро создан Чехословацкий фронт, в военный совет которого входил нарком путей сообщения и чрезвычайный комиссар П. А. Кобозев, главнокомандующий М. А. Муравьев и комиссар Г. И. Благонравов. Подполковник М. Муравьев был левым эсером, партия которых уже вела ожесточенную полемику с большевиками. Но этот бывший офицер царской армии имел заслуги в обороне Петрограда в октябре-ноябре 1917 года. Поэтому в Военном комиссариате к нему отнеслись с доверием. Однако после июльского мятежа левых эсеров, рассмотрение которого выходит за пределы данной работы, попытался поднять восстание в Красной армии и Муравьев. При попытке этого восстания Муравьев был убит. (Аналогичные события происходили в это же время и в частях Красной армии на Северном Кавказе.) Мятеж левых эсеров был быстро подавлен, но он все же нанес немалый урон делу сплочения Красной армии. Весь июль и большую часть августа начавшаяся Гражданская война и бои с чехословаками шли не в пользу формирующейся Красной армии. Территория Советской России непрерывно уменьшалась, а голод в городах усиливался. Возникшая менее года назад Советская Республика оказалась к началу осени 1918 года на краю гибели.
Нельзя не отметить, что в лагере контрреволюции летом и в начале осени 1918 года преобладали вовсе не кадеты или монархисты, а мелкобуржуазные партии. Это были главным образом левые и правые эсеры, часть меньшевиков, а также сепаратистские группы разного толка. Именно эти политические группировки преобладали летом и осенью почти во всех марионеточных правительствах, возникших в Сибири, на Урале, в Поволжье и на севере России. Именно эти партии подняло вверх растущее недовольство крестьянского населения и части рабочих и городской мелкой буржуазии. А за их спиной уже формировалась и копила силы генеральская, монархическая и кадетская контрреволюция, которая выступит на сцену в качестве главной антисоветской силы с поздней осени 1918 года. Тогда-то и будут происходить те три похода Антанты 1919–1920 годов, с которыми в школьном курсе истории СССР и связывалось главным образом понятие Гражданской войны в СССР.
Выступление на первый план генеральско-помещичьей контрреволюции, стремившейся ликвидировать все последствия не только Октябрьской, но и Февральской революции, в некотором отношении даже облегчило положение советской власти, вызвав благоприятные для нее повороты в настроениях середнячества и всего крестьянства в целом. Однако как ход, так и исход Гражданской войны в России требуют специального разбора, который не входит в задачу автора данной книги.