Автор рассмотрел выше некоторые из проблем и особенностей Октябрьской революции. Поставив вопрос о неотвратимости Октябрьской революции, мы ответили на этот вопрос отрицательно: любое из исторических событий является осуществлением одной из возможных альтернатив развития. Во втором разделе книги автор пытался показать, что Октябрьская революция не была в главных своих мероприятиях преждевременной; она осуществила давно назревшие преобразования или такие преобразования, которые можно было осуществить в условиях мировой войны только при помощи новой пролетарской революции. Однако в дальнейшем развитии революции большевики зашли слишком далеко и попытались решить такие задачи, для решения которых в стране еще не было ни объективных, ни субъективных условий, это имело для нашей страны тяжелые последствия, главными из которых было развертывание гражданской войны и окончание мирной передышки.

Вскоре после начала Первой мировой, империалистической, войны В. И. Ленин, определяя политику большевиков в отношении этой войны, выдвинул несколько принципиальных лозунгов в отношении этой войны, и одним из них был – «превратим войну империалистическую в войну гражданскую». Это был общий призыв к трудящимся всех воюющих стран повернуть оружие, которое они получили в свои руки для взаимного истребления, против своих угнетателей – главных виновников мировой бойни. Однако между этим лозунгом большевиков и той жестокой Гражданской войной, которая происходила в России в 1918–1920 гг., не было ни логической, ни причинно-следственной связи. Было бы поэтому большой ошибкой считать, что большевики в данном случае осуществили свою заранее намеченную и провозглашенную программу. Такой гражданской войны большевики не хотели, и ее в таких широких масштабах можно было избежать.

Конечно, революция в России не могла обойтись без насилия. Уже Февральская революция в России сопровождалась вспышкой насилия в столице. Именно войска Петроградского гарнизона, перешедшие на сторону Советов и повернувшие свое оружие против полиции, сыграли решающую роль в быстром свержении самодержавия, однако после победы Февральской революции в России сложилось такое положение, когда дальнейшее развитие революции могло происходить сравнительно мирно. И когда Ленин выдвигал лозунги: «Вся власть Советам!» и «Да здравствует социалистическая революция!», он исходил из перспективы мирного развития социалистической революции. Расстрел и разгон июльской демонстрации и Корниловский мятеж были новыми, хотя и короткими вспышками насилия, после которых опять, но на очень короткое время открылась возможность мирного развития революции, которая была утеряна уже к концу сентября 1917 года.

Разумеется, понятия «гражданского мира» или «гражданской войны» можно рассматривать как в узком, так и в широком смысле слова. Если говорить о гражданской войне в самом широком смысле слова, то всякое вооруженное столкновение классов и всякое открытое проявление насилия являются элементами гражданской войны. С этой точки зрения сам Октябрьский военный переворот в Петрограде был актом гражданской войны. Многими актами гражданской войны сопровождался и весь период «триумфального шествия советской власти». Достаточно вспомнить подавление восстания юнкеров в Петрограде и в Москве, бои в Москве, бои под Петроградом с отрядами Керенского – Краснова или мятеж генерала А. Каледина на Дону.

Однако в более узком смысле слова под гражданской войной следует, видимо, понимать настоящую войну массовых армий, из которых одна армия организуется контрреволюцией, а другую создает новая революционная власть. Так, например, буржуазно-демократическая революция в Англии в XVII веке сопровождалась двумя гражданскими войнами (в 1642–1645 гг. и в 1648 г.), охватившими всю страну и закончившимися установлением диктатуры Кромвеля. Классическим примером гражданской войны может служить война между северными и южными штатами в 1861–1865 гг. в США, в которой с обеих сторон участвовали большие армии. Но именно такой массовой гражданской войны в России 1917 года не хотел никто. Поэтому одним из главных доводов противников большевиков было указание на то, что диктатура пролетариата приведет в России к длительной и кровопролитной гражданской войне.

Отвечая своим оппонентам, Ленин признавал, что всякая революция несет в себе риск гражданской войны и террора. Но он также старался доказать, что в условиях России 1917 года этот риск является минимальным. В сентябре 1918 года Ленин отмечал, что «из всех видов пуганья, пуганье гражданской войной, пожалуй, самое распространенное… Обывателей пугают, что гражданская война может смести все завоевания революции и поглотить в потоках крови нашу молодую неокрепшую свободу»[213].

Отвечая на это «пуганье», Ленин писал, что русская революция уже с февраля 1917 года дала пример «начатков» гражданской войны как со стороны пролетариата и крестьянства, так и со стороны буржуазии. Явной попыткой развязать гражданскую войну был Корниловский мятеж, который провалился, однако, в первую очередь благодаря стихийно сложившемуся союзу пролетариата и низов крестьянства. Отсюда Ленин делал вывод, что дальнейшее развитие революции и переход власти в руки пролетариата и Советов могут произойти и без гражданской войны. Условием этого является стихийно сложившееся единство «низов», которое надо сохранить. Ленин отмечал, что сопротивление буржуазии революционным преобразованиям, несомненно, будет, но до гражданской войны не дойдет, в связи с отсуствием у буржуазии масс, способных воевать и победить Советы[214].

Этот прогноз не сбылся. «Союз с низами», о котором Ленин писал, что именно он является гарантией от гражданской войны, требовал определенной политики и определенных уступок, учитывающих интересы социальных групп, составляющих в России эти «низы». Однако главную часть социальных «низов» в России составляло крестьянство, экономические интересы которого по многим направлениям существенно отличались от интересов рабочего класса. Большевики сумели пойти на эти уступки, на этот компромисс в октябре 1917 года, когда в Декрете о земле приняли главные программные требования не своей, большевистской, а именно крестьянско-эсеровской земельной программы. Но большевики не сумели повторить этот опыт социального компромисса весной 1918 года, когда главным требованием получившего землю крестьянства была хотя бы частичная свобода хозяйствования, свобода торговли. Это требование отвечало тогда не только интересам большинства крестьянства, но и сложившейся обстановке. Ко всему прочему введение прямого продуктообмена и централизованная закупка всех продовольственных товаров и их распределение или даже принудительное изъятие у крестьян всех хлебных излишков – все это требовало огромного аппарата, которого у большевиков тогда не было и создание которого было нелегким делом. Между тем торговля – это саморегулируемый процесс, и поэтому разрешение свободы торговли сняло бы с советского правительства значительную часть одолевавших его в то время забот.

Однако советское правительство не только сохранило хлебную монополию, но попыталось сделать ее еще более абсолютной и распространить на большинство других товаров первой необходимости. Это именно и оттолкнуло от большевиков основную часть крестьян, включая недавних солдат, а также казаков и городскую мелкую буржуазию. Это в свою очередь и дало контрреволюции те недовольные массы, которые были необходимы для развязывания и ведения гражданской войны.

Поучительно в этом отношении сравнить весну 1918 и весну 1921 годов. К весне 1921 года большевики победили в Гражданской войне, которая несколькими волнами прокатилась по всей стране. Хлеба теперь в стране действительно не было. Во всяком случае излишков не было вовсе – даже в тех районах, которые в прошлом были наиболее хлебородными. Почти не было, впрочем, и кулаков, растворившихся в общей массе сельского населения; после трех лет продразверстки и новых земельных переделов общее производство хлеба составило 50 процентов довоенного, что не покрывало и неотложных нужд самой деревни. Крестьяне и казаки снова возвращались домой после участия в Гражданской войне и на стороне красных и на стороне белых. В деревне опять было много оружия, но мало хлеба. Разорены были как деревня, так и город. Транспорт был фактически разрушен, и на большей части страны поезда не ходили вовсе; повсюду на путях можно было видеть поломанные вагоны и паровозы. Разорена и разрушена была также промышленность: продолжали работать лишь немногие фабрики и заводы. Не могли работать даже небольшие ремесленные мастерские, национализированные в годы военного коммунизма, им не хватало сырья. Торговля во многих городах прекратилась даже на черных рынках, так как торговать было почти нечем.

Попытки продолжить и после окончания Гражданской войны политику продразверстки, сохранение продовольственных отрядов и принудительных реквизиций вызвали волну крестьянских восстаний, прокатившихся по всей стране. В этих восстаниях участвовали и недавние красноармейцы, казаки, матросы. Советская власть оказалась на краю пропасти. После своей труднейшей победы в Гражданской войне власть большевиков переживала новый труднейший политический кризис. Массовые забастовки рабочих в Петрограде, а также Кронштадтский мятеж показывали, что исчезает и последняя социальная опора большевистской партии. Снова появились предсказания о том, что большевики продержатся всего лишь несколько месяцев, и эти предсказания были, увы, не беспочвенными.

Положение было спасено отказом от политики военного коммунизма, введением НЭПа, отменой продразверстки и учреждением продналога. С некоторыми ограничениями были допущены свобода торговли и частное предпринимательство. Это было уступкой середняку, уступкой крестьянству и городской мелкой буржуазии, уступкой, от которой выигрывал и рабочий класс. Именно торговля стала тем «основным звеном», благодаря которому Ленин и большевики надеялись «вытянуть» и всю цепь проблем и повернуть в сторону оживления и развития разрушенное хозяйство страны. Бывшие спекулянты стали невольно помогать укреплению советской власти, заградотряды и продотряды были упразднены, из концлагерей были выпущены сотни тысяч «нарушителей» торговой монополии. В городах возобновили легальную работу мелкие ремесленники и небольшие артели, появились торговые посредники, открывая пути для восстановления как местного, так, позднее, и общероссийского товарооборота. По инициативе самой власти стали создаваться кооперативные и государственные торговые предприятия, которые теперь конкурировали с частной торговлей. В организме страны снова стала циркулировать кровь, и этот организм начал оживать. И уже через год одна за другой возобновляли свою работу крупные государственные фабрики и заводы. Даже страшный голод в Поволжье, унесший миллионы жизней, не побудил партию большевиков вернуться к политике продразверстки.

А теперь вернемся к весне 1918 года. Положение дел в эту весну было, конечно, тяжелым, но во всех отношениях менее трудным, чем весной 1921 года. Хлеба в стране было меньше, чем в довоенном 1913 году, но он все же был. В деревне были излишки не только от урожая 1917-го, но и от урожая 1916 года. Огромная русская армия была демобилизована, и миллионы крестьянских парней и мужчин более старших возрастов вернулись в родные деревни, села, станицы. Государство было освобождено от обязанности кормить и одевать этих людей. Напротив, они сами включились в нелегкий крестьянский труд, готовясь засеять и перешедшую в их руки помещичью землю. Транспорт работал с перебоями, но он все же работал. Железные дороги не были еще разрушены, но они теперь были избавлены от обременительных обязанностей, связанных с войной. Продолжала работать промышленность. Большинство тех заводов и фабрик, которые еще недавно работали на войну, можно было перевести на выпуск продукции, нужной народному хозяйству. Городское население в 1918 году было не слишком значительным, и для его обеспечения продовольствием ресурсов, которыми тогда располагала Россия, было вполне достаточно.

Естественно, возникает вопрос – почему же нельзя было ввести НЭП не в 1921 году, а с весны 1918 года? Переход к новой политике был бы в то время и более легким и более естественным. Раз заключен мир, раз демобилизуется армия, то и хлебная монополия, введенная еще Временным правительством в мае 1917 года, могла быть отменена, а принудительные закупки хлеба по произвольным твердым ценам могли быть заменены натуральным налогом. Среднее крестьянство поддержало бы в этом советскую власть, а кулачество было бы нейтрализовано. Нейтрализована была бы и мелкобуржуазная масса в городах. Противники советской власти не имели бы массовой опоры и не могли бы развернуть гражданскую войну в стране. Ничего решающего не смогла бы сделать и интервенция Антанты. Ее подразделения были слишком незначительными и не готовыми к большой войне на просторах России. Если бы и случился мятеж чехословацкого корпуса, то его очаги были бы подавлены. Открывалась возможность восстановления коалиции с левыми эсерами, а также с меньшевиками-интернационалистами. Что касается правых эсеров и правых меньшевиков, то их влияние на массы продолжало бы уменьшаться.

Итак, почему НЭП не ведет своего начала с весны 1918 года? Один из моих собеседников, старый большевик и активный участник событий того далекого времени, ответил на этот вопрос примерно следующим образом. «У партии, – сказал он, – не было тогда сил, чтобы ввести и контролировать НЭП. В 1918 году стихия свободной торговли захлестнула бы слабые еще органы советской власти и опрокинула бы еще только начинавшую складываться систему пролетарской диктатуры. Легче было запретить свободную торговлю, чем контролировать ее». Но с этим ответом нельзя согласиться. Да, конечно, у партии весной 1918 года было мало сил. Но именно поэтому она не должна была ставить перед собой такие задачи, как организация всеобщего кооперирования, а также национализация всех предприятий, включая и мелкие мастерские. Не под силу было партии организовать прямой продуктообмен между городом и деревней вместо торговли. У партии не было достаточных сил и возможностей для организации многочисленных продотрядов и заградотрядов и жесткой диктатуры Наркомпрода. Как я уже писал выше, свобода торговли прорывала все созданные препоны, и без нее советская власть не смогла бы удержаться. Механизмы НЭПа существовали и действовали нелегально, и это спасало население городов и деревень. Я приводил на этот счет свидетельство Н. Кондратьева. Можно упомянуть в этой связи и свидетельство другого очевидца событий тех лет А. С. Изгоева. Являясь противником большевиков, он допускал в своих свидетельствах немало преувеличений. Но в главном он был, безусловно, прав, когда писал: «На борьбу социалистов с началом собственности жизнь ответила стихийным, непреодолимым, хотя и извращенным утверждением этого начала в лице многомиллионной армии мешочников. Если социалистические опыты не привели миллионы русских людей к катастрофической смерти от голода, то мы должны благодарить за это мешочников, с опасностью для жизни кормивших свои семьи и поддерживающих обмен продуктов, в то время как социалистическая власть делала все для его прекращения. Многомиллионная Русь с сильными мышцами и крепкими ногами двинулась в путь и заторговала. За упразднением нормальной торговли, замененной сотнями тысяч прекрасно оплачиваемой, ничего в торговом деле не понимающей, невежественной и нечестной новой бюрократии, только мешочная торговля дала возможность населению русских городов и заводов вынести страшные весенние и летние месяцы 1918 года»[215].

Конечно, А. Изгоев не совсем лестно и не слишком справедливо высказывается о большой и часто самоотверженной работе Наркомпрода. Но он был прав, когда писал, что одна лишь деятельность Наркомпрода спасти российские города от голодной смерти не смогла бы. Но никакого злого умысла в политике большевиков, конечно же, не было, просто большевики и Ленин, как их руководитель, не нашли тогда более правильного и разумного решения экономических проблем послереволюционного периода. Для этого им понадобился тяжелый опыт и урок Гражданской войны и политического кризиса 1920 года.

Но можно ли обвинять в этом Ленина и других большевистских руководителей? Я думаю, что это было бы чрезмерным требованием для революционеров, первыми вставшими на путь социалистической революции, да еще в такой стране, как Россия, дело не столько в ошибках революционеров, сколь серьезными они ни были, а в умении учиться и извлекать необходимые уроки из этих ошибок. Ленин это умел делать, и это помогло ему найти правильное решение в критическом положении весной 1921 года. В своих работах 1921–1922 годов Ленин не раз обращался к событиям 1918–1920 гг. и не раз говорил о тех ошибках, которые были тогда допущены. Ленин не раз повторял, что вся социалистическая революция в России – это, по более позднему выражению В. Маяковского, «езда в незнаемое». Без социальных экспериментов, без опыта проб и ошибок в такой революции обойтись было нельзя. Сравнивая весну 1918 года с весной 1921-го, Ленин достаточно четко указывал – какие ошибки были допущены в ту трудную первую весну советской власти. Заканчиваю поэтому свой очерк большой, но уместной сегодня – в канун 60-й годовщины советской власти – цитатой из статьи Ленина, которую он написал к 4-й годовщине Октябрьской революции. Ленин, в частности, писал: «Новым в настоящий момент является для нашей революции необходимость прибегнуть к “реформистскому”, постепеновскому, осторожно-обходному методу действий в коренных вопросах экономического строительства. Эта новизна вызывает ряд вопросов, недоумений, сомнений и теоретических и практических… Спрашивается: если, испытав революционные приемы, мы признали их неудачу и перешли к реформистским, то не доказывает ли это, что не надо было вообще с революции начинать, а надо было начать с реформ и ограничиться реформами?

Такой вывод делают меньшевики и им подобные. Для настоящего революционера самой большой опасностью, – может быть, даже единственной опасностью, – является преувеличение революционности, забвение граней и условий уместного и успешного применения революционных приемов. Настоящие революционеры на этом больше всего ломали себе шею, когда начинали писать “революцию”с большой буквы, возводить “революцию” в нечто почти божественное, терять голову, терять способность самым хладнокровным и трезвым образом соображать, взвешивать, проверять, в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь действовать по-революционному и в какой момент, при каких обстоятельствах и в какой области действия надо перейти к действию реформистскому… Теоретически: во время революции делаются глупости, как и во всякое другое время – говорил Энгельс, и говорил правду. Надо стараться поменьше их делать и поскорее исправлять сделанные»[216].

Ленин все это писал в 1921 году, но все это остается актуальным и сегодня. Почти все политические и экономические кризисы последних пятидесяти лет, начиная кризисом 1928–1933 гг. и кончая кризисом 1963–1964 гг., были связаны с экономическими и политическими ошибками руководства ВКП(б) и КПСС. Опыт НЭПа и уроки 1918–1921 годов могли бы пригодиться и для исправления этих ошибок и их последствий.