Октябрьская революция опиралась на политическую армию, отнюдь не составлявшую большинства населения страны. Большевики никогда не скрывали этого обстоятельства, но, напротив, обосновывали и оправдывали его. Ленин не раз говорил, что для победы социалистической революции большевикам не следует ждать «арифметического» большинства населения. Такая победа возможна, и было бы преступно ее упустить, когда за большевиками будет идти устойчивое и активное меньшинство, например рабочий класс Петрограда, Москвы и других крупных промышленных центров, солдаты столичных гарнизонов и ближайших к столице фронтов, моряки Балтийского флота. Да, конечно, большевики стремились получить поддержку большинства населения страны. Но они были уверены, что после того как партия возьмет в свои руки государственную власть и проведет в жизнь программу революционных реформ, передав крестьянам помещичью землю, рабочим – фабрики и заводы и обеспечит мир, после этого большевики получат поддержку не только рабочих, но и большинства крестьян и таким образом укрепят диктатуру пролетариата.

Хотя и не совсем «по плану», но в целом до весны 1918 года события в России развивались именно по такой схеме. Осенью и зимой 1917/18 года страна была еще вся в движении, политические настроения массы, приливы и отливы ее доверия и недоверия – все это менялось достаточно быстро. Не прошло еще время манифестаций и митингов. К тому же и после закрытия нескольких кадетско-монархических газет газеты других партий и фракций выходили без больших помех, информируя жадное до новостей население о событиях в стране и в мире. Все это вместе давало достаточно чуткий барометр политических настроений, а он показывал в те месяцы как рост симпатий к большевикам в первые десять недель после Октября, так и падение их популярности весной 1918 года.

Это падение популярности большевиков признавал позднее и Ленин. Имея в виду громадное большинство мелкобуржуазного населения страны, от настроения которого зависела судьба революции в России, Ленин писал: «Сначала за большевиков, когда они дали землю и демобилизованные солдаты принесли весть о мире. Потом против большевиков, когда они в интересах интернационального развития революции и сохранения ее очагов в России пошли на Брестский мир, “оскорбив” самые глубокие мелкобуржуазные чувства – “патриотические”. Диктатура пролетариата не понравилась крестьянам особенно там, где больше всего излишков хлеба, когда большевики показали, что будут строго и властно добиваться передачи этих излишков государству по твердым ценам»[185].

Надо сказать, что, несмотря на многие ошибки большевиков, ни главные буржуазные партии, ни тем более монархисты не смогли извлечь из этих ошибок сколько-нибудь ощутимую выгоду. Позиции правых партий усилились весной 1918 года главным образом в казачьих районах, где до 1917 года никакие левые партии не имели влияния. Поэтому ошибками первых органов советской власти на Дону и Кубани воспользовались именно правые партии – кадеты и монархисты. Уже в мае 1918 года вся почти Донская область оказалась, не без поддержки германских войск, под властью генерала П. Краснова, на Дону и на Кубани формировалась Добровольческая армия, основу которой составляло офицерство. В полную силу эти отряды и армии заявили о себе к концу 1918 года, после военного переворота в Омске и прихода к власти в Сибири адмирала А. Колчака. Пока же, в мае и июне 1918 года, просчеты и ошибки большевиков давали новые политические шансы для таких партий, как меньшевики и эсеры.

Об эсерах, впрочем, уже нельзя было говорить как о единой партии: эта партия раскололась на левых и правых эсеров. Положение правых эсеров было таково, что во многих губерниях в их организациях почти не осталось рядовых членов. В уездах, где еще год назад имелись большие по тем временам организации правых эсеров, после разгона Учредительного собрания сохранились порой лишь небольшие группы в 10 или 20 человек. Правым эсерам приходилось прекращать издание своих газет и свертывать свою активную деятельность.

Усилился разброд и среди меньшевиков, после Октября небольшое правое крыло этой партии во главе с А. Потресовым настаивало на проведении вооруженной борьбы с большевиками. «Неосновательна надежда, что большевиков можно причесать, – заявлял А. Потресов. – Большевизм тем и характерен, что он никогда не позволял себя причесывать. Он непоколебим. Его можно сломить, но согнуть нельзя. А чтобы сгибать могли мы – это смешно»[186]. Еще осенью 1917 года партия меньшевиков была почти стерта с политической арены России. На выборах в Учредительное собрание меньшевики получили менее 2 процентов голосов.

Однако с весны 1918 года положение меньшевиков начало меняться. С усилением голода и ухудшением общего экономического положения в стране часть рабочих, в том числе и в Петрограде, стала снова прислушиваться к голосам меньшевиков. Вместе с эсерами они выдвинули идею Всероссийского рабочего съезда, который можно было бы противопоставить Советам.

И в центре и в регионах активнее стали вести себя правые эсеры. С 7 по 14 мая 1918 года в Москве проходил 8-й совет партии правых эсеров. После ожесточенных прений этот совет провозгласил основной линией партии подготовку вооруженного восстания против большевиков и их СНК и образование демократического правительства, избранного Учредительным собранием. Эсеровский совет высказался за продолжение войны с Германией и восстановление коалиции с Антантой.

Наиболее важной для судеб страны в те месяцы была позиция левых эсеров, так как именно за этой партией шли тогда большие массы крестьянства и городской мелкой буржуазии. Эта партия после Бреста вышла из состава СНК, но ее представители продолжали работать в ряде органов СНК и ВЦИК, даже в ВЧК, а также среди командного состава молодой Красной армии.

Заявляли о себе и анархисты. Они также усилили весной 1918 года свою агитацию. Их главным требованием в это время был призыв передать свою власть в стране профессиональным союзам и считать именно Всероссийский совет профессиональных союзов высшим органом власти в РСФСР.

Отход масс от большевиков отразился на составе IV и V Всероссийских съездов Советов, где количество большевиков уменьшалось, а левых эсеров увеличивалось. Но еще более показательными были выборы в уездные Советы. Вот сведения о партийном составе ста уездных Советов, избранных в апреле – августе 1918 года, в сравнении с составом тех же Советов на 14 марта 1918 года[187].

Можно предположить, что в более отдаленных уездах падение авторитета большевиков было более заметным, чем в центральных областях. Надо также учесть, что сам характер выборов в Советы (эти выборы не были равными) и тот факт, что большевики были все еще правящей партией, также повлиял на результаты выборов. Однако политическая тенденция была очевидна.

Особенно сильно упало влияние большевиков в производящих губерниях, где имелись излишки хлеба и куда в основном направлялись поезда Наркомпрода. Это черноземные области России, Северный Кавказ, значительная часть Поволжья и Сибирь. Это позднее признавал и В. И. Ленин. «Мы не могли, – писал он, – дать крестьянам в Сибири того, что дала им революция в России. В Сибири крестьянство не получило помещичьей земли, потому что там ее не было, и потому им легче было поверить белогвардейцам»[188]. «Сибирь, – пояснял Ленин, – край крестьян сытых, крепких и не склонных к социализму»[189]. То же самое можно было сказать и обо всех казачьих районах.

Тем не менее до февраля-марта 1918 года «триумфальное шествие советской власти» захватило и южные районы России, а также Сибирь. Советская власть побеждала и здесь, несмотря на лихорадочные попытки местных антибольшевистских групп создать здесь свои думы, войсковые правительства, комитеты Учредительного собрания и т. п. Так, например, в феврале 1918 года в Томске было создано некое «Временное правительство автономной Сибири», возглавляемое эсером П. Я. Дербером. Но судьба этого правительства мало отличалась от судьбы калединского правительства на Дону. Уже в феврале 1918 года Томский совет арестовал значительную часть этого «правительства», отвез арестованных на ближайшую к Томску узловую станцию «Тайга» и отпустил на свободу, запретив возвращаться в Томск, но уже в апреле-мае 1918 года различные эксперименты Наркомпрода, а также ошибки и злоупотребления органов советской власти подорвали влияние большевиков в Сибири и на юге России.

Как я уже писал выше, первым камнем преткновения между большевиками и левыми эсерами стал Брестский мир; этот мир вызвал острую полемику и среди самих большевиков. Но весной 1918 года заключение такого мира было совершенно необходимо, и поэтому риски, на которые шел в данном случае Ленин, были оправданы. Далекий от симпатий к Ленину его западный биограф Луис Фишер писал: «Как государственный деятель Ленин наблюдал, взвешивал, рассуждал и приходил к выводу на основании реальных условий. Власть не ударила ему в голову, а прояснила ее… Он судил по конкретной ситуации. Ситуация 1918 года требовала приобретения мира дорогой ценой. Ленин видел это с самого начала и готов был заплатить эту цену. Этим он спас созданное им государство»[190].

К сожалению, в области экономического строительства и продовольственного снабжения Ленин не проявил такого же трезвого прагматизма, свободного от теоретических и абстрактных концепций прошлых лет. И это дорого обошлось самим большевикам. Еще один небольшевистский автор, которого Ленин знал и ценил как достаточно объективного человека, – я имею в виду Н. Устрялова, – писал в своей книге «Под знаком революции»: «Политика реквизиций и конфискаций вызывала со всех сторон органический протест, а запрещение торговли – всеобщее неповиновение. Человек, решившийся подчиняться коммунистическим декретам, умер бы с голоду через пару недель после своего решения. Ибо легально, кроме знаменитой восьмушки сомнительного хлеба и тарелки бурды из гнилого картофеля, достать было нечего. Вся страна, включая самих коммунистов, жила вопреки коммунистическим декретам, вся Россия “спекулировала”, и естественно, что официальных оснований карать каждого гражданина можно было найти сколько угодно»[191].

В целом же можно сказать, что к началу лета 1918 года большевики утратили значительную часть ранее приобретенного доверия и среди крестьян, особенно средних, и среди ремесленников, и даже среди части рабочих, чем, конечно, спешили воспользоваться другие партии.

Недовольство экономической политикой большевиков в производящих губерниях России было столь велико, что местные органы советской власти были вынуждены отменять хлебную монополию и твердые цены. Направленный в начале июня 1918 года в Царицын И. Сталин телеграфировал Ленину: «Шестого прибыл в Царицын. Несмотря на неразбериху во всех сферах хозяйственной жизни, все же возможно навести порядок. В Царицыне, в Астрахани, в Саратове хлебная монополия и твердые цены отменены Советами, идет вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб»[192].

Эта телеграмма была отправлена в Москву 7 июня. Ясно, что за один день пребывания в Царицыне Сталин не мог добиться введения твердых цен и карточек, он добился только принятия решения на этот счет местными Советами. Все же путем самых жестких мер Сталин сумел заготовить несколько миллионов пудов зерна и большое количество скота. Однако в Москву удалось отправить лишь небольшое количество этого продовольствия. Заверения Сталина, что по линии Царицыно – Поворино – Козлов – Рязань – Москва можно будет отправлять по восемь и более маршрутных поездов в день, не были выполнены. Победа Краснова на Дону, временные успехи контрреволюции на Северном Кавказе и действия чехословацкого корпуса, все это очень скоро заставило Сталина переключить свое внимание с вопросов продовольственных на военные проблемы. Разбирая позже причины неблагоприятной обстановки и неудачи своей миссии на юге, Сталин в письме Ленину отмечал: «Обрисованную выше неблагоприятную обстановку следует объяснить: 1) Поворотом фронтовика, “справного мужика”, в октябре боровшегося за советскую власть, – против советской власти (он ненавидит всей душей хлебную монополию, твердые цены, реквизиции, борьбу с мешочничеством»)[193].

Недовольство захватило, однако, не только «справного мужика», но и значительную часть рабочих, особенно в провинциальных центрах.

Так, например, еще 25 мая 1918 года председатель Ижевского комитета РКП (б) Вятской губернии И. Д. Пастухов и секретарь Ф. Фокин сообщали в ЦК об активизации на заводе деятельности эсеров и анархистов, и что в силу этого влияние большевиков на рабочих падало, а эсеров и анархистов росло. Для спасения положения Ижевский партийный комитет просил прислать в Ижевск опытных партийных работников из Москвы[194]. Выслать в Ижевск партийных работников ЦК РКП(б) не смог, так как сходные просьбы содержались в десятках телеграмм, получаемых в Москве из всех областей страны. И уже 1 июня Ижевский комитет РКП б) повторяет свою просьбу, одновременно сообщая, что в Ижевске избран новый городской Совет, в котором большевики оказались в меньшинстве[195].

В заключение поставим вопрос, – а возможно ли было весной 1918 года создание не однопартийного, а коалиционного социалистического правительства? Да, это было возможно, и это показал краткий опыт коалиции с левыми эсерами. Возможен был и какой-то блок с некоторыми фракциями меньшевиков. Такие предложения исходили и от самих большевиков, но они были отвергнуты меньшевиками. Однако, по свидетельству бывшего меньшевика И. Майского, в ЦК партии меньшевиков эти предложения большевиков обсуждались и некоторые из меньшевиков были готовы их принять[196].

Самым серьезным препятствием к коалиции левых партий стал Брестский мир. Однако еще более серьезным препятствием этой коалиции стала экономическая политика большевиков. Сам Ленин не был принципиальным противником коалиции с меньшевиками и эсерами, поэтому опыт Русской революции в этом отношении он никогда не считал ни исключительным, ни обязательным. Уже в 1919 году в своем «Приветствии венгерским рабочим» по случаю социалистической революции в Венгрии Ленин писал: «Товарищи венгерские рабочие! Вы дали миру еще лучший образец, чем Советская Россия, тем, что сумели сразу объединить на платформе настоящей пролетарской диктатуры всех социалистов»[197]. В России этого сделать не удалось.

Как и следовало ожидать, различного рода мероприятия по организации продуктобмена, равно как и попытки закупки хлеба у крестьян за обесцененные денежные знаки, закончились явной неудачей, хотя закупочная цена и повышалась несколько раз, обесценение бумажных советских денег происходило гораздо быстрее. Между тем продовольственное положение в городах и в основных промышленных губерниях к началу мая 1918 года стало особенно тяжелым. По сравнению с апрелем подвоз и выдача хлеба в мае сократились почти вдвое. Во многих районах начинался настоящий голод.

Перед советским правительством открывались тогда два возможных пути для решения продовольственных проблем. Первый – был путем компромисса. Нужно было сделать уступку основной массе крестьянства и разрешить в стране, по крайней мере, относительную свободу торговли и обмена, что сразу же смягчило бы растущее в стране напряжение, успокоило крестьян и рабочих, ослабило межпартийную борьбу в Советах. Нельзя было забывать и старого правила русской деревни – «весенний день – год кормит». Главные усилия в деревне надо было направлять не на разжигание взаимных распрей и классовой борьбы, а на проведение весеннего сева, в том числе и на отошедших к крестьянам помещичьих землях.

Второй путь был путем насилия, путем диктатуры. Большевики знали, что хлеб в деревне есть. Они знали, что крестьяне прячут зерно, не желая отдавать его за квитанции или за бумажные деньги, да, конечно, это был мощный нажим со стороны крестьянства на молодое советское правительство, и лидеры крестьянства, то есть партии левых и правых эсеров, были уверены, что перед угрозой голода большевики будут вынуждены отступить.

Какой путь избрать?

В 1921 году в гораздо более трудной и сложной обстановке, при полной разрухе, при большем ожесточении крестьянства и при меньших возможностях для маневра, большевики избрали путь отступления и компромисса, путь НЭПа. Они разрешили относительную свободу торговли и заменили продразверстку продналогом. Тем самым они спасли советскую власть от гибели.

Но весной 1918 года большевики избрали путь насилия. Они решили взять у крестьян хлеб с применением силы и накормить им голодающих рабочих и служащих промышленных центров России. 13 мая 1918 года ВЦИК и СНК опубликовали декрет «О предоставлении Наркомпроду чрезвычайных полномочий». В стране вводилась продовольственная диктатура. В опубликованном декрете говорилось: «Скопившая в своих кубышках огромные суммы денег, вырученных от государства в годы войны, крестьянская буржуазия остается глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты. Она не вывозит хлеба к ссыпным пунктам в расчете вынудить государство к новому повышению цен и продает в то же время хлеб по баснословным ценам хлебным спекулянтам – мешочникам. Этому упорству жадных деревенских кулаков и богатеев должен быть положен конец… Остается единственный выход – на насилие владельцев хлеба над голодающей беднотой ответить насилием над владельцами хлеба. Ни один пуд хлеба не должен оставаться в руках крестьянина за исключением количества, необходимого на обсеменение его полей и продовольствие его семьи до нового урожая»[198].

Нетрудно заметить неадекватность опубликованного декрета. О каких деньгах в «кубышках» шла речь? Большая часть этих денег была отменена или обесценилась. Начав говорить о кулаках и спекулянтах, составители декрета в дальнейшем говорили уже просто о крестьянах, у которых нельзя оставить в руках ни одного пуда «лишнего» хлеба. А как определить количество зерна на обсеменение? Ведь если у крестьян будет изыматься весь «излишний» хлеб, то и засевать он будет на следующий год меньший клин. Зачем же трудиться бесплатно? А если новый урожай будет ниже предыдущего?

Проблемой стал сразу и вопрос о том, – а кто же будет отбирать по деревням и селам громадной России излишки зерна? Аппарат Наркомпрода был тогда еще не слишком велик, и коммунистов там имелось лишь около 5 процентов. С помощью каких сил и средств Наркомпрод смог бы осуществлять свою продовольственную диктатуру? Естественным ответом было предложение централизовать и расширить создание продовольственных отрядов из промышленных рабочих, стихийное образование которых происходило еще зимой 1917/18 года. Уже в декрете о продовольственной диктатуре было рекомендовано – провести экстренную мобилизацию для этих целей рабочих по всей стране. Ленин лично занялся формированием таких отрядов. Еще 10 мая он направил к наркому продовольствия А. Д. Цюрупе рабочего А. Иванова со следующей запиской: «Податель – Андрей Васильевич Иванов, рабочий Путиловского завода. Я ему рассказал о вчерашнем декрете и о постановлении насчет того, чтобы Комиссариат труда экстренно мобилизовал рабочих. Я сказал ему свое мнение: если питерские рабочие не создадут по отбору надежной армии в 20 тысяч человек для дисциплинированного и беспощадного военного похода на деревенскую буржуазию и на взяточников, то голод и гибель революции неизбежны. Прошу подтвердить это подателю и кратко дать заявление, что вы дадите таким отрядам полнейшие полномочия на точно таких же условиях. Очень прошу дать ему такое заявление для прочтения в Питере, а настоящее письмо вернуть подателю»[199].

Пожалуй, весь май 1918 года главным делом, которым занимался Ленин, была организация «крестового похода» за хлебом. Он написал большое письмо питерским рабочим «О голоде», призывая их взять на себя инициативу в этом важнейшем для судеб революции деле. В производящие губернии были направлены виднейшие члены ЦК РКП(б), наделенные чрезвычайными полномочиями. Их главной задачей должен был стать сбор хлеба и отправка его в центр. Наркома труда А. Г. Шляпникова Ленин направил на Кубань, И. Сталина, как уже говорилось выше, в Царицын.

Результаты этой возглавленной Лениным кампании не были, однако, особенно значительными, и многие руководители партии отнеслись к призывам вождя без особого энтузиазма. Известно, например, что А. И. Рыков, занимавший в 1918–1921 гг. пост председателя ВСНХ, выступил на заседании Совнаркома против диктатуры Наркомпрода. Он предложил не вводить диктатуры в продовольственном деле, а изменить хлебную и продовольственную политику. Руководители Петроградской организации РКП(б) во главе с Г. Зиновьевым не хотели посылать десятки тысяч лучших рабочих города на заготовку хлеба в деревни. Они опасались остановки работы многих предприятий города и распыления петроградского пролетариата. К концу мая 1918 года во всех продотрядах, подчиненных Наркомпроду, имелось не более трех тысяч человек. Кроме этих отрядов, носивших громкое наименование «Продармии», были созданы отряды Военпродбюро ВЦСПС, но и в них на конец мая 1918 имелось несколько тысяч человек.

Ленин предложил тогда объявить всю страну на военном положении и сосредоточить большую часть усилий Военного комиссариата на решении продовольственных проблем, эти предложения Ленина об использовании Красной армии для сбора хлеба были вскоре обсуждены и одобрены в СНК и в ЦК РКП(б). Однако сама Красная армия тогда еще только формировалась, ее возможности были невелики. К тому же очень скоро ее пришлось использовать по прямому назначению.

1 июня 1918 года в центральных газетах было опубликовано воззвание СНК «Все на борьбу с голодом!», в котором, в частности, говорилось: «С каждым днем продовольственное положение республики ухудшается, хлеба все меньше и меньше доставляется в потребляющие районы. Голод уже пришел: его ужасное дыхание чувствуется и в городах, и в фабрично-заводских центрах, и в потребляющих губерниях.

Что должны делать рабочие и крестьянская беднота, чтобы выйти из создавшегося положения и не дать голоду разрушить завоевания революции? Как и где взять хлеб в ближайшие дни?

Товарищи рабочие и голодающие крестьяне, вы знаете, где находится хлеб. Почти все хлебные излишки – у деревенских кулаков. Разбогатевшие во время войны, скопившие огромные суммы денег, они не нуждаются в сбыте хлеба и держат его, выжидая повышения цен или продавая по спекулятивным ценам. Нажившись на войне, они теперь хотят нажиться на голоде… Деревенские кулаки требуют отмены хлебной монополии и изменения твердых цен. Хлеб у кулаков надо взять силой, надо идти крестовым походом против деревенской буржуазии… Скорее формируйте вооруженные отряды из выдержанных и стойких рабочих и крестьян, скорее высылайте их в распоряжение центральной власти. Беспощадная война против кулаков! Сим, и только сим, товарищи рабочие и голодающие крестьяне, вы победите голод и пойдете к другим победам по пути к социализму». Это воззвание подписали десять деятелей СНК во главе с Лениным, Троцким и Цюрупой.

Показательно, что во всех этих грозных воззваниях можно было найти угрозы кулакам, мешочникам, спекулянтам, но в них нет ни слова о помощи деревне в проведении весеннего сева. Здесь не было никакой заботы о будущем урожае.

Как и следовало ожидать, все другие партии выступили против этого «крестового похода» в деревню. Решительно протестовали не только правые, но и левые эсеры, обладавшие очень большим влиянием в деревне. Газета левых эсеров «Знамя труда» была заполнена протестами против политики большевиков. Что касается меньшевиков, то они выступали против создания продотрядов, ссылаясь на интересы рабочего класса.

Писатель К. Паустовский, который был в 1918 году молодым репортером, оставил нам описание одного из заседаний ВЦИК, на котором обсуждался вопрос о продотрядах:

«Список ораторов подходил к концу. Тогда Мартов очнулся и вялым голосом попросил слова. Зал насторожился. По рядам прошел предостерегающий гул. Мартов медленно, сутулясь и покачиваясь, поднялся на трибуну, обвел пустыми глазами зал и начал тихо и неохотно говорить, что проект декрета о посылке продовольственных отрядов в деревню нуждается в более точной юридической и стилистической редакции. Мартов долго рылся в своих записях, не находя того, что ему было нужно, и с досадой пожимал плечами. Зал убедился, что никакого взрыва не будет. Снова зашелестели газеты… Вдруг зал вздрогнул. Я не сразу понял, что случилось. С трибуны гремел, сотрясая стены, голос Мартова. В нем клокотала ярость. Мартов потрясал перед собой сжатыми кулаками и кричал, задыхаясь: “Предательство! Вы придумали этот декрет, чтобы убрать из Москвы и Петрограда всех недовольных рабочих – цвет пролетариата! И тем самым задушить здоровый протест рабочего класса!” После минутного молчания все вскочили с мест. Буря криков понеслась по залу. Его прорезали отдельные выкрики: “Долой с трибуны!”, “Предатель!”, “Браво, Мартов!”, “Как он смеет”, “Правда глаза колет!”. Свердлов неистово звонил, призывая Мартова к порядку. Но Мартов продолжал кричать еще яростнее, чем раньше. Свердлов лишил Мартова слова, но тот продолжал говорить. Свердлов исключил его на три заседания, но тот только отмахнулся и продолжал бросать обвинения одно другого злее. Свердлов вызвал охрану. Только тогда Мартов сошел с трибуны и под свист, топот, аплодисменты нарочито вышел из зала»[200].

Было ясно, что крестьяне добровольно отдавать хлеб не будут. Поэтому во всех воззваниях к рабочим говорилось о «беспощадном подавлении» сопротивления кулаков и спекулянтов. На практике это означало террор. И действительно, в поправках к декрету о продовольственной диктатуре Ленин писал: «Сильнее подчеркнуть основную мысль о необходимости для спасения от голода, вести и провести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба. Точнее определить, что владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа и подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из общины»[201].

Однако и эти меры оказались недостаточными, и вскоре ВЧК и продотряды получили право расстрела саботажников и спекулянтов. Оправдывая позднее введение смертной казни, против которой еще год назад большевики выступали даже более решительно, чем другие партии, Ленин теперь заявлял: «…революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и гражданской войны, в которых не было расстрелов… Перед нами стоит самый трудный период, именно период, который остался до урожая. Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходный период имеют временное значение. И если закон препятствует развитию революции, он отменяется или исправляется»[202].

К середине июня 1918 года террор усиливается. 16 июня нарком юстиции П. И. Стучка подписал приказ, в котором говорилось: «Революционные трибуналы в выборе мер борьбы с контрреволюцией, саботажем и прочим не связаны никакими ограничениями»[203].

Этот же террор, начатый для ликвидации хлебных затруднений, распространился и на города; после убийства правыми эсерами одного из руководителей Петроградского совета В. Володарского Ленин направил Г. Зиновьеву, возглавлявшему тогда Петроградский совет, следующее письмо: «Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услышали, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что Вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекжисты) удержали.

Протестую решительно! <…> Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает»[204].

Разумеется, усиление массового террора, особенно в деревне, вызвало бурный протест меньшевиков и правых эсеров. В этих условиях ВЦИК принял решение вообще исключить из своего состава представителей партий эсеров (правых и центра) и меньшевиков. Изгнание из Советов левых эсеров произошло всего через один месяц – в июле 1918 года.

Действия продотрядов в деревне, как и все другие декретированные «исключительные меры», не остались без ответа со стороны крестьянства. Как свидетельствовал Н. Кондратьев, «на вооруженное насилие деревня, наводненная вернувшимися после стихийной демобилизации армии солдатами, ответила вооруженным сопротивлением и целым рядом восстаний. Вот почему период от весны и до глубокой осени 1918 года представляется временем кошмарной и кровавой борьбы на полях производящей деревни»[205].