В начале марта 1918 года в истории молодого Советского государства начался период, который получил впоследствии название «мирной передышки». Казалось, что самое трудное для большевиков осталось позади. Еще на Третьем Всероссийском съезде Советов в январе 1918 года Ленин с гордостью говорил о том, что советская власть сумела продержаться на пять дней дольше, чем Парижская коммуна, она не только сможет продержаться еще несколько месяцев, но сумеет добиться полной и прочной победы и осуществить исконные заветы социализма[164]. Эти же слова Ленин повторил и в марте 1918 года. Еще через месяц Ленин писал: «Мы, партия большевиков, Россию убедили. Мы Россию отвоевали – у богатых для бедных, у эксплуататоров для трудящихся. Мы должны теперь Россией управлять. И все своеобразие переживаемого момента, вся трудность состоит в том, чтобы понять особенности перехода от главной задачи убеждения народа и военного подавления эксплуататоров к главной задаче управления»[165]. (Выделено В. И. Лениным.)

И действительно, главной задачей советского правительства с марта 1918 года стала задача мирного строительства, восстановление подорванной экономики, ликвидация разрухи, организация учета и распределения, налаживание производства, особенно на национализированных предприятиях, помощь крестьянам в проведении весеннего сева, создание новых прочных основ во взаимоотношениях города и деревни, рабочего класса и крестьянства. Необходимо было укрепить транспортную систему страны, наладить продовольственное снабжение промышленных центров и снабжение промышленными товарами сельскохозяйственных районов. Необходимо было делать первые шаги в деле создания новой системы образования и культуры и вместе с тем продолжать укрепление всех органов советской власти и строительство сильной и сознательной Красной армии.

В каком направлении и какими темпами можно и нужно было проводить эту работу мирного строительства? – на этот вопрос у большевиков не было никаких готовых ответов, и их не давала марксистская теория. Большевики первыми вступили на путь социалистического строительства и первыми должны были ставить и решать задачи переходного периода от капитализма к социализму.

Понятие «мирная передышка» в советской историографии появилось только в 20-е годы, когда советские историки уже хорошо знали ход событий 1918–1921 гг. Но в марте 1918 года никто из большевиков не знал, что это будет всего лишь трехмесячная передышка. Партия рассчитывала на значительный по времени период мирного развития, и это видно по множеству декретов и постановлений СНК и ВЦИК, которые были приняты именно весной 1918 года и для выполнения которых нужны были не месяцы, а годы мирного строительства. Так, например, был утвержден обширный план мелиоративных работ в нескольких районах Европейской России, а также в Средней Азии. Было создано несколько комитетов по электрификации страны, началась разработка обширной программы по геологоразведке, по механизации добычи соли на Баскунчакском озере и программы по строительству новых железных дорог. Поэтому правильнее в данном контексте говорить не о мирной передышке, а просто о мирном периоде весны 1918 года.

Конечно, как и во всякой исторической ситуации, обстановка, сложившаяся в стране к весне 1918 года, содержала в себе различные альтернативы. К этому времени большевики уже выполнили в основном все главные требования своей предреволюционной программы. Власть находилась в руках пролетарской партии, земля была передана крестьянам, большая часть крупной промышленности и все банки были национализированы. Россия заключила мир и вышла из войны. Громадная армия была демобилизована. Сложилась ситуация, в которой большевики получили возможность начать осуществление той экономической политики, которая позднее получила название НЭПа. Суть этой политики состояла в сочетании социалистического строительства в области крупного производства и крупных проектов со свободой мелкого и среднего частного предпринимательства в городах и с определенной свободой торгового оборота между городом и деревней. Потребности сравнительно небольшого тогда еще городского населения в продовольственных товарах могли быть удовлетворены как за счет умеренного продовольственного налога, так и за счет относительно свободной торговли. Нужно было наладить местный товарооборот, а также торговлю в масштабах отдельных губерний, – а по ряду товаров и в масштабе всей страны. Такая политика, направленная на восстановление промышленности и сельского хозяйства, встретила бы поддержку большинства крестьянства и большинства рабочего класса, что позволило большевикам восстановить и укрепить важную для страны коалицию большевиков и левых эсеров.

Кое-какие из элементов именно этой экономической политики были предложены в марте и апреле 1918 года В. И. Лениным. Была остановлена «красногвардейская атака» на капитал. Началась работа по приведению в порядок уже национализированных предприятий с привлечением для этой работы буржуазных технических специалистов. Было решено допустить на определенных условиях создание иностранных концессий. Это означало поддержку не только социализма, но и государственного капитализма. Однако в основном и главном политика большевистской партии весной 1918 года пошла по иному пути. Определенное головокружение от успехов первых месяцев революции, отсутствие не только каких-либо теоретических разработок, но и практического опыта в деле построения социалистической экономики, да к тому же в такой отсталой стране, как Россия, преувеличение роли субъективных факторов и ряд других причин толкнули большевиков на проведение весной 1918 года иной и в основном ошибочной экономической политики. Набиравшая скорость машина революции продолжала катиться дальше с ничем не оправданной быстротой. «Все унесено было бурным течением, преисполненным революционного энтузиазма, – говорил об этом времени всего через три года А. В. Луначарский. – Надо было прежде всего провозгласить во всей полноте наши идеалы и беспощадно сокрушать то, что нам не подходит. О полумерах, об этапах, о приближении шаг за шагом к такому идеалу тогда было говорить трудно. Это воспринималось как оппортунизм, пожалуй, даже самыми “осторожными”»[166].

«Мы рассчитывали, – писал в том же 1921 году В. И. Ленин, – поднятые волной энтузиазма, разбудившие народный энтузиазм сначала общеполитический, потом военный, мы рассчитывали осуществить непосредственно на этом энтузиазме столь же великие (как общеполитические, так и военные) экономические задачи. Мы рассчитывали непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически»[167].

Имел немалое значение и тот простой факт, что большевики просто не знали тогда – как нужно строить социалистическое общество. Ведь они первыми вступали на этот еще никем не проторенный путь. Потому очень часто они действовали путем эксперимента, шли вперед, пробуя и ошибаясь и больно отвечая при этом за свои ошибки. Я говорил выше об условности термина «мирная передышка» в применении к периоду, наступившему после Бреста. Никто не мог тогда знать, как долго продлится этот «похабный» мир и как пойдут в ближайшие месяцы дела в России и во всей Европе. Наилучшей перспективой для большевиков была перспектива социалистической революции в других странах Европы, и в первую очередь в Германии и Франции. И хотя Ленин выдвигал весьма обширные проекты мирного строительства в России, главным его стремлением и надеждой тогда было – продержаться в России до того времени, когда революция в Западной Европе продолжит и закрепит завоевания русской революции. О сколько-нибудь продолжительном периоде строительства социализма «в одной отдельно взятой стране» никто из русских революционеров-большевиков весной 1918 года не думал. Октябрьская революция воспринималась ими как начало всемирной пролетарской революции.

Сознание того, что за Россией скоро последуют и другие страны, укрепляло у русских революционеров уверенность в своей правоте и силе. Но это же сознание порождало и мысли о необходимости продержаться во что бы то ни стало, то есть любыми средствами, в том числе и такими, которые в более отдаленной перспективе работали на подрыв позиции и влияния самих большевиков, в том случае если европейская революция «запоздает». А в ряде случаев использовались и такие средства, негативные последствия которых могли проявиться при любом развитии событий.

Но так или иначе, а Брестский мир был заключен. Было очевидно, что каким бы ни был по своей продолжительности мирный период, его следовало использовать для закрепления результатов Октябрьской революции. Речь шла в первую очередь о преодолении того хаоса и разрухи в экономике страны, которые грозили обернуться катастрофой. Уже в марте 1918 года основные усилия В. И. Ленина переключились на задачи хозяйственного строительства. Надо отметить, что левые коммунисты и в этой области стали активно проявлять свою «левизну». Так, например, левый коммунист С. Лобов предлагал «объявить частную собственность как в городе, так и в деревне несуществующей». Еще один левый коммунист Н. Осинский (В. В. Оболенский) заявлял о «решительной ликвидации частной собственности и осуществлении прямого перехода к коммунизму»[168].

Ленин более трезво смотрел на пути выхода страны из хозяйственного кризиса. Еще на VII Чрезвычайном съезде партии он говорил: «Мы только что сделали первые шаги, чтобы капитализм совсем стряхнуть и переход к социализму начать, сколько еще этапов переходных к социализму будет, мы не знаем и знать не можем. <…> К тому же, – добавлял Ленин, полемизируя с левыми коммунистами, – дать характеристику социализма мы не можем; каков социализм будет, когда достигнет готовых форм, – мы этого не знаем, мы этого сказать не можем»[169].

Хотя в России и возник уже социалистический уклад, представленный национализированными предприятиями, рядом с ним существовали еще четыре экономических уклада:

– государственный капитализм;

– частнохозяйственный капитализм;

– мелкое товарное производство;

– натуральное или патриархальное хозяйство.

При этом доминирующими укладами продолжали оставаться мелкотоварное производство и частнохозяйственный капитализм. Из этой реальной экономической действительности и надо было исходить во всех планах послевоенной реконструкции и восстановления страны. Ленин понимал это, и его план «приступа к социалистическому строительству», изложенный в брошюре «Очередные задачи Советской власти», был весьма четким и реалистичным. Ленин писал здесь об учете и контроле, как важнейших задачах дня. Он предложил прекратить волну национализаций и навести порядок в денежном хозяйстве. Ленин потребовал положить конец контрибуциям и заменить их правильно взимаемым налогом. Ленин писал также о росте производительности труда и повышении материальной заинтересованности рабочих и служащих. Что касается представителей буржуазной технической интеллигенции и самой буржуазии, готовых сотрудничать с новой властью, то Ленин предлагал установить им очень высокие оклады, «купить» их на то время, которое понадобится пролетариату для подготовки своих новых кадров. Главной формой оплаты труда рабочих Ленин предлагал сохранить сдельную оплату труда. Весьма настойчиво высказывался Ленин и за развитие государственного капитализма, но не в ущерб социализму. Он утверждал, и не без оснований, что в такой мелкобуржуазной стране, как Россия, развитие различных форм государственного капитализма еще долго будет благом, ибо государственный капитализм легче поддается регулированию и от него до социализма существует только одна ступенька. Все эти мысли и предложения Ленина справедливо оцениваются и сегодня как пример его прозорливости и умения трезво смотреть в лицо реальной действительности.

И все-таки в этом ленинском плане мирного строительства был один коренной недостаток, частично связанный с тем недостатком в марксистской теории социализма, о котором я уже писал выше. В своей работе «Очередные задачи Советской власти» Ленин ничего не писал о развитии торговли, которая с окончанием войны должна была стать главным регулятором хозяйственной жизни. Только торговля в сочетании с учетом, контролем и разумной системой налогов могла оздоровить Россию и дать стимул к ее новому и быстрому хозяйственному развитию. Этому могла служить и местная торговля и торговля в масштабах всей страны, торговля частная, кооперативная и государственная. Среди многих лозунгов, выдвинутых Лениным весной 1918 года, есть лозунг соревнования, есть призыв к аккуратности и скромности, но нет лозунга, который стал доминирующим уже через несколько лет: «Учиться торговать». А между тем без торговли, без создания для десятков миллионов крестьян и ремесленников определенной свободы частной инициативы и свободы оборота Россия в те годы не могла подняться из хаоса и разрухи.

Ленин верил тогда в возможность замены торговли прямым продуктообменом. Еще в феврале 1918 года он писал: «Реорганизация России на основе диктатуры пролетариата, на основе национализации банков и крупной промышленности при натуральном продуктообмене города с деревенскими потребительскими обществами мелких крестьян, экономически вполне возможна, при условии обеспечения нескольких месяцев мирной работы. А такая реорганизация сделает социализм непобедимым и в России и во всем мире, создавая вместе с тем прочную экономическую базу для могучей рабоче-крестьянской Красной Армии»[170].

Ленин ошибался здесь, конечно, и насчет «нескольких месяцев» и насчет продуктообмена. Но и в марте и в апреле 1918 года Ленин, к сожалению, продолжал развивать и свою ошибочную концепцию прямого продуктообмена между городом и деревней, и свой совершенно нереальный план всеобщего кооперирования населения страны, согласно которому все жители определенного района входили в кооператив, сдающий в руки государства произведенную членами кооператива продукцию и получающий от государства определенное количество потребительских благ – для членов кооператива.

В данном случае позиция Ленина была близка к позиции многих левых коммунистов, которые весной 1918 года требовали отмены денег и считали поэтому благом быстро растущую инфляцию, которая в конце концов и должна будет привести страну к товарообмену без денег. И Наркомат финансов и Государственный банк решительно выступали тогда против позиции левых коммунистов. Эти организации были всерьез озабочены расстройством финансовой системы страны. Так, например, докладывая ВЦИК о состоянии финансов Республики, зам наркома финансов И. Э. Гуковский доказывал необходимость укреплять советскую систему банков и денежного обращения. И хотя ВЦИК одобрил основные положения доклада Гуковского, левые коммунисты, выступившие в прениях, обвиняли его в отказе от социализма, в «священном уважении к деньгам и священном трепете перед дефицитом бюджета»[171].

Возражая левым, В. И. Ленин все же очень неопределенно высказывался по поводу торговли и денег, а некоторые из его мыслей мало отличались от утверждений левых. В «Черновом наброске проекта программы» в марте 1918 года Ленин писал: «Сначала государственная монополия “торговли”, затем замена полная и окончательная “торговли” – планомерно организованным распределением… Не отменяя временно денег и не запрещая отдельных сделок купли-продажи отдельными семьями, мы должны сделать обязательным по закону проведение таких сделок через потребительски-производственные коммуны»[172].

Позднее Ленин сам признал эти тезисы 1918 года ошибкой партии и своей собственной. Так, осенью 1921 года он писал: «Тогда (то есть в начале 1918 года) предполагалось осуществление непосредственного перехода к социализму без предварительного периода, приспособляющего старую экономику к экономике социалистической. Мы предполагали, что, создав государственное производство и государственное распределение, мы этим самым непосредственно вступили в другую, по сравнений с предыдущей, экономическую систему производства и распределения. При оценке возможного развития мы исходили большей частью из предположений о непосредственном переходе к социалистическому строительству»[173].

К сожалению, в большинстве современных работ, посвященных экономическим взглядам Ленина, игнорируется сложная история становления этих взглядов. Излагая взгляды и концепции Ленина в 1921–1922 годах, многие авторы воздерживаются от анализа ошибочных представлений и концепций Ленина в 1917–1918 гг. Так, например, в 1917 году Ленин писал, что в России нужно создать такой порядок, при котором «все граждане… работали поровну, правильно соблюдая меру работы, и получали поровну. Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы»[174]. К 1921 году Ленин избавился от таких упрощений.

Ошибочные теоретические установки нередко вели и к ошибкам в политике партии. Я писал выше, что мысль о прямом продуктообмене между городом и деревней зародилась у Ленина еще до революции. Этот вопрос ставился и в январе 1918 года, например, на Первом Всероссийском продовольственном съезде. В феврале все внимание советского правительства было отвлечено германским наступлением. Но уже в марте Наркомат продовольствия докладывал СНК, что только снабжение деревни тем, что она требует, то есть предметами первой необходимости, может «вызвать на свет» спрятанный хлеб. В докладе поэтому предлагалось организовать товарообмен в государственном масштабе, причем частично плата за хлеб должна производиться товарами, частично деньгами[175].

26 марта 1918 года СНК издал декрет «О товарообмене для усиления хлебных заготовок»[176]. В пункте 2 этого декрета говорилось: «Для продовольственного товарообмена используется определенная в параграфе 3 часть следующих товаров: ткани, нитки, галантерея, кожа, шерстяные изделия, обувь, галоши, спички, мыло, свечи, керосин, сортовое железо, стекло и т. д.». (Общий список товаров, в которых нуждалась деревня, был очень велик.) Далее в декрете указывалось, что все предприятия, артели, ремесленные мастерские, занятые изготовлением этих товаров, должны по определенному плану и по твердым ценам передать их Наркомату продовольствия, который должен в свою очередь издать инструкцию о порядках и нормах выдачи этих товаров в обмен на хлеб и другие продовольственные товары, заготовляемые по государственному плану.

Систему продуктообмена намечалось построить таким образом, чтобы каждое село, деревня, кооператив, товарищество (но не отдельные крестьяне) получали от Наркомпрода необходимые им промышленные товары пропорционально количеству сданного ими хлеба и других сельхозпродуктов. «Отоваривалась», однако, лишь часть хлеба. Значительная часть хлеба и других сельхозпродуктов должна была сдаваться за деньги или за особые «зачетные квитанции», по которым впоследствии Наркомпрод обещал выдать нужное число денег или товаров. Поначалу руководители Наркомата продовольствия были полны самых радужных надежд. По разным подсчетам, дефицит в районах, потребляющих хлеб, исчислялся в 150–180 миллионов пудов, тогда как в хлебопроизводящих губерниях, по тем же подсчетам, скопились излишки в 600–700 миллионов пудов.

Однако дело с продуктообменом с самого начала пошло крайне туго. Во-первых, в стране было еще слишком мало нужных деревне промышленных товаров. Наркомпрод сумел к апрелю 1918 года создать «обменный фонд», в котором имелось около 400 миллионов метров мануфактуры, 2 миллиона пар галош, 200 тысяч пар обуви, 17 миллионов пудов сахару, а также керосин, спички, железные изделия, сельскохозяйственный инвентарь. Но все эти собранные наркоматом товары только на 10–15 процентов покрывали самые неотложные нужды деревни. К тому же не было возможности быстро наладить производство всех нужных деревне товаров. Крупные заводы, ранее работавшие на оборону, нуждались в перестройке. Конечно, в стране тогда имелось множество мелких предприятий, мастерских, отдельных кустарей и ремесленников. Этот слой мелкой буржуазии в массе своей поддержал Октябрьскую революцию, и он был важным потенциальным резервом для расширения социальной базы диктатуры пролетариата. По подсчетам экономистов, в 1918 году в городах России имелось около 350 тысяч кустарных заведений, в которых работало более 1200 тысяч человек[177].

Однако кустари и ремесленники без всякого энтузиазма откликнулись на декрет от 26 марта. Из-за быстрого обесценения бумажных денег все так называемые твердые цены оказывались фикцией. Сдавать свою продукцию за бесценок никто не хотел. Поэтому большинство кустарей и ремесленников, обходя декрет, находили возможность сбывать свою продукцию по ценам вольного рынка. Они смогли наладить свои более выгодные пути товарообмена с деревней.

Но так или иначе, Наркомпрод предпринял попытку начать свой продуктообмен с деревней. Обменный фонд, который по «твердым» ценам 1918 года составлял около одного миллиарда рублей, направлялся в деревню главным образом по железной дороге. Всего, по некоторым не слишком точным подсчетам, весной 1918 года было отправлено в деревню около 40 тысяч вагонов разных товаров. Предполагалось вначале за счет подобного обмена получить не менее 120 миллионов пудов зерна. Однако дело сразу же пошло плохо. Во-первых, крайне слабы были еще органы Наркомпрода на местах. Нередкими были случаи, когда вагоны с промышленными товарами подолгу стояли на станциях неразгруженными. Но главной причиной неудачного хода дел было отрицательное отношение к подобному обмену самих крестьян. В связи с острым дефицитом и даже голодом рыночные цены на продовольствие росли гораздо более быстрыми темпами, чем цены на промышленные товары. Не считаясь с этой тенденцией, Наркомпрод, напротив, установил очень высокие твердые цены на промышленные товары и весьма низкие твердые цены на зерно и другие продовольственные товары. Пуд хлеба по твердым ценам равнялся одной подкове или полуаршину ситца или 200 граммам гвоздей. Твердые цены на зерно были не только в десятки раз ниже рыночных цен, но они были ниже себестоимости продовольственных товаров[178].

По отчетам Наркомпрода, путем обмена было заготовлено 30–35 миллионов пудов зерна вместо запланированных 120 миллионов тонн. Согласно декрету от 26 марта, товарообмен с деревней был все же делом добровольным, а потому крестьяне чаще всего отказывались от него. Они предпочитали, хотя и рисковать, но пользоваться для продажи своих излишков вольным рынком, который продолжал существовать, несмотря на все запреты. На вольном рынке крестьяне могли получить за свой хлеб гораздо больше промышленных товаров, чем при посредстве Наркомпрода. Во-вторых, несмотря на все свои усилия и призывы СНК к централизации товарообмена с деревней, Наркомпрод не сумел сохранить свою монополию в обмене с деревней. Многие предприятия начали отправлять в провинцию в обход Наркомпрода «свои» вагоны с промышленными товарами, обменивая эти товары на хлеб не по твердым ценам, а по ценам местного рынка. Не только уездные, но и губернские власти, стремясь получить больше хлеба для своих голодающих рабочих, произвольно повышали установленные Наркомпродом цены на продовольствие. В ряде губерний объявляли даже «временно» свободу торговли, снимая и отзывая разного рода дорожные и заградительные отряды.

В печати тех месяцев всех нарушителей монополии хлебной торговли называли не иначе как «мешочниками», «спекулянтами», «кулаками». Многих из задержанных мешочников сурово наказывали, отбирая при этом весь перевозимый хлеб. Однако изменить положение коренным образом оказалось невозможным. Поезда были переполнены мешочниками, многие из которых были одеты в солдатские шинели, хорошо вооружены и готовы защищать друг друга и свой хлеб.

В 1922 году в Москве была издана интереснейшая книга экономиста Н. Д. Кондратьева «Рынок хлебов». Анализируя положение дел на хлебном рынке от начала войны и до конца 1918 года, Н. Д. Кондратьев приводит множество достоверных и точных статистических данных, которые, в частности, доказывают прожектерский характер и ошибочность многих расчетов, декретов и распоряжений СНК и Наркомпрода. Кем были все эти мешочники? Если речь шла о крестьянах, то это были почти исключительно простые крестьяне-середняки и бедняки, хотя они могли продавать за вознаграждение и хлеб соседа-кулака. По свидетельству Н. Д. Кондратьева, еще в 1917 году был проведен опрос в 627 селениях Калужской губернии, которая относилась тогда к потребляющим. В деревнях и селениях, где проводился опрос (с 1 августа 1917 года по 1 января 1918 года), в 94 процентов крестьянских семей были мешочники. В этих 627 селениях (это 30 процентов всех деревень и сел области) было обнаружено 187,5 тысячи человек, занимавшихся мешочничеством, то есть около 500 тысяч на всю губернию. В среднем каждый мешочник перевозил до 10 пудов хлеба. Подсчеты показывали, что без помощи мешочников до 40 процентов населения губернии могло погибнуть от голода. Тот же Кондратьев свидетельствует, что с января по май 1918 года, согласно анкетным опросам, в Москве к покупке хлеба на вольном рынке прибегали 85 процентов рабочих и 77 процентов служащих и учащихся[179].

Мешочниками в 1918 году становились не только крестьяне. Часто члены семей, рабочих и служащих, собрав свой скарб или ремесленные поделки, в одиночку или группами отправлялись в деревню за хлебом. Ехали и сами рабочие, надеясь заработать хлеб, помогая крестьянам в их работе. Ехали из города к родственникам, жившим в деревне.

Позднее В. И. Ленин в одной из своих работ, продолжая оправдывать монополию хлебной торговли, приводил статистические данные по 26 губерниям, из которых следовало, что в 1916 году рабочие и служащие в городах половину потребляемого ими хлеба получали за счет мешочников и только другую половину в качестве пайка от государства. Конечно, пайковый хлеб был много дешевле, чем на вольном рынке, но за счет пайка семья рабочего или служащего просто не могла прожить.

Ленин в первую очередь отмечал тот факт, что и без пайков рабочие семьи не могли прожить, а стало быть, хлебная монополия была необходимой. Однако это не слишком убедительный довод. Ведь тот же самый паек можно было обеспечить и за счет простого натурального налога, как это и происходило позднее – в 1921–1922 годах. И в этом случае не нужно было бы создавать ни заградотрядов, ни дорожных отрядов, ни продотрядов, ни множества других отрядов, групп и организаций. К тому же неизбежно снизились бы вдвое или втрое цены на хлеб на вольных рынках. Не надо было бы создавать и концлагеря – для мешочников и спекулянтов.

Является фактом, что в 1918 году именно вольный рынок давал населению городов до 50–60 процентов потребляемого им хлеба. Без этого рынка мало кто из жителей больших городов мог выдержать тяготы послевоенной разрухи. Вот почему во все годы Гражданской войны советская власть так и не закрыла знаменитую Сухаревку, которая стала синонимом вольного рынка. В огромной крестьянской, мелкобуржуазной стране ни «лишний» хлеб, ни «лишние» промышленные товары просто не появились бы, если бы в каждом крупном городе не существовало бы полузапретного вольного рынка, то есть своей Сухаревки. Но ведь и за риски и за мелкие масштабы торговли нужно было платить. Монополия хлебной торговли еще в начале 1918 года вытеснила и разрушила созданные ранее системы и формы частной торговли продовольствием, она разрушила весь прежний аппарат хлебной торговли, который теперь и был заменен мешочниками. Но, как правильно отмечал Н. Д. Кондратьев, если из-за двух-трех или даже из-за десяти пудов хлеба едут за 200–300 верст три-четыре мешочника, то все их громадные путевые издержки будут отражаться на цене этого хлеба. Кроме того, походы миллионов мешочников расстраивали и без того расстроенный транспорт, отвлекая тысячи людей на работу в заградотрядах. Неудивительно, что даже в небольшой книге одного из деятелей Наркомпрода, изданной в 1919 году для оправдания политики Наркомпрода и хлебной монополии, в книге, где автор всех мешочников называет «жуликами», «спекулянтами», «человеческой пылью» и т. п., в этой книге есть неожиданное восклицание, что лучше бы этой запрещенной частной торговлей занимались не миллионы мешочников, а сотня «крупных акул, работавших как-никак на виду и руководствовавшихся до известной степени коммерческой этикой, а главное, действительным хозяйственным расчетом»[180].

Фактически к весне 1918 года, когда снабжение городского населения продовольствием было почти разрушено, а новые формы снабжения городов только зарождались, в эти месяцы почти все население потребляющих губерний было ввергнуто в паломничество за хлебом. В этих условиях политика так называемых твердых цен, монополия хлебной торговли и формальное запрещение свободы торговли, разрушая или, вернее, оттесняя вольный рынок, служили не столько облегчению положения населения, сколько приводили к повышению нелегальных, или вольных, цен на хлеб, которые выросли за три года – с 1915 по 1918 год – более чем в 100 раз!

В трудностях с продовольственным снабжением городов были и объективные причины. Общее производство хлеба в стране в годы войны уменьшилось почти на 20 процентов. Уменьшилось и производство сельскохозяйственных орудий, удобрений, сахара, тканей для населения и т. д. И тем не менее запасы хлеба в стране были, немало излишков хлеба имелось в производящих губерниях. Однако наладить обмен между производящими и потребляющими губерниями не удавалось. Выдача хлеба в Москве непрерывно уменьшалась: в июле – октябре 1917 года она составила в среднем 21 фунт на человека в месяц, а в мае-июне 1918 года – всего 7,6 фунта. Было немало дней в эти месяцы, когда хлеб населению не выдавали вовсе[181].

Серьезной ошибкой органов советской власти было продолжение и усиление мер по национализации теперь уже в основном средней и мелкой промышленности. Эта национализация проводилась, несмотря на призывы Ленина приостановить «красногвардейскую атаку на капитал». Если центральные власти действительно сократили масштабы национализации, то местные власти в апреле – июне 1918 года стали проводить все более масштабную национализацию всей средней и мелкой промышленности. Подавляющее большинство мелких и средних предприятий было национализировано, конфисковано, секвестрировано местными Советами, совнархозами, даже профсоюзами, промышленность, как писал один из исследователей, «была расхватана революционными органами пролетариата на местах»[182].

Явно поспешным и неоправданным мероприятием, вызвавшим недовольство мелкой буржуазией города и деревни, был принятый в апреле 1918 года декрет об отмене права наследования. В этом декрете, в частности, говорилось: «Наследование как по закону, так и по духовному завещанию отменяется. После смерти владельца имущество, ему принадлежащее (как движимое, так и недвижимое), становится государственным достоянием РСФСР… Впредь до изменения декрета о всеобщем социальном обеспечении, нуждающиеся (то есть не имеющие прожиточного минимума) нетрудоспособные родственники по прямой нисходящей и восходящей линии, полнородные и неполнородные братья и сестры и супруг умершего получают содержание из оставшегося после него имущества»[183].

Ошибочные тенденции в политике большевиков нашли свое отражение и в таком документе В. И. Ленина, как набросок «Основных положений хозяйственной и особенно банковской политики», который был написан в апреле 1918 года, но впервые опубликован только в 1933 году. Ленин писал: «1. Доведение до конца национализации промышленности и обмена. 2. Национализация банков и постепенный переход к социализму. 3. Принудительное объединение населения в потребительские общества (+ товарообмен). 4. Учет и контроль производства и распределения продуктов. 5. Трудовая дисциплина (+ налоговая политика)».

В этом же документе были слова о принятии «самых решительных и драконовских мер по поднятию дисциплины и самодисциплины рабочих и крестьян», а также слова о «безусловной и немедленной централизации»[184].

Подобного рода программа для условий весны 1918 года была нереальной и ошибочной в своей основе. В 1918 году не было условий и необходимости проводить «до конца национализацию производства и обмена». Ошибочным было и требование о «принудительном кооперировании всего населения в потребительские общества». Слова о «драконовских мерах по поднятию дисциплины и самодисциплины» расходились с программными требованиями большевиков о сознательной дисциплине. Хотя процитированный мною документ и не был опубликован, он нашел свое отражение в ряде мероприятий, имевших тяжелые последствия для советской власти.