— Нет, есть! — Мавка гневно топнула ногой, и речная гладь заходила ходуном. — Я чувствую её! Не все, не все ответили!

Даринка.

Мне захотелось прикрыть рукой сухие, как от долгого недосыпа, глаза.

Дурёха-прислужница, не умеющая держать язык за зубами. И что теперь? Отдать мавке её вместо Мелихова?

— Я догадываюсь, кого ты чувствуешь. — Я говорила медленно, подбирая слова. — Старая барыня не просто так узнала о твоих отношениях с заезжим барином. Но там не было умысла, это просто роковая случайность. И тот, кто по глупости совершил её, до сих пор раскаивается…

— Кто это? — Мавка белой молнией метнулась ко мне, и я невольно отшатнулась, оказавшись с ней нос к носу. — Говори!

Я упёрлась лопатками в откос: отступать было некуда. И всё же нашла в себе смелость смотреть прямо в сверкавшие зеленью глаза нежити.

— Не скажу. Больше ты никого из живых не получишь: ни этого человека, ни Мелихова. Назови другую цену или скажи, как тому человеку загладить совершённое — не расставшись с жизнью, разумеется.

Мавка замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо, однако я тоже кое-что успела. Схватила ладанку, рядом с которой незаметно держала руку, и вскинула перед собой, словно щит.

Сработало. Мавка шарахнулась назад, замерла в трёх шагах от меня — сгорбленная, с хищно скрюченными пальцами и звериным оскалом треугольных зубов.

— Назови другую цену, — повторила я. — Может, есть способ, как помочь твоей душе обрести покой? Неужели это столь большая радость — веками играть камышинками, топить людей и вплетать в волосы лунный свет?

Несколько мучительно долгих секунд мы с мавкой смотрели друг на друга. Потом с её лица исчезла злобная гримаса, и мавка неторопливо выпрямилась, расслабила руки.

— У меня другое предложение, — с пугающим хладнокровием произнесла она. — Давай сыграем: кто выиграет, тот и получит что хочет. Я — оставшегося в живых предателя. Ты — покой для усадьбы. Согласна?

Глава 74

— И во что же ты хочешь сыграть?

Мне некстати вспомнились байки, в которых азарт вынуждал нечистую силу играть до самого утра, и с первыми петухами та отправлялась обратно в преисподнюю. Только бы от меня такого не потребовалось! Степень хреночувствия уже достигла такой отметки, что если бы не бодрящий адреналин, я бы пластом лежала на песке, безразличная ко всему на свете.

Мавка смерила меня оценивающим взглядом, выдержала паузу (наверняка желая помариновать) и ответила:

— А в загадки! Кто загадку отгадать не сможет, тот и проиграл!

Ну, хотя бы не наперегонки бегать и не сказки Шахерезады рассказывать. Хотя, блин, загадки? Много ли я вообще загадок знаю?

«Вот сейчас и проверим», — сумрачно подумала я.

С силой потёрла лицо и сформулировала:

— Значит, загадки. Играем до первой не отгаданной. На каждую — одна попытка. Думать можно неограниченное время. Если выигрываю я, ты немедленно и навсегда покидаешь Катеринино. Если ты…

Я замолчала, давая мавке возможность сформулировать самой.

— Если я, — отчеканила она, — ты отдаёшь мне предателя.

Ох-хо-хо. Играть на жизнь Даринки было почти так же страшно, как на жизнь Мелихова. Но вряд ли мавка согласилась бы снизить ставку, и потому мне ничего не оставалось, кроме как рискнуть.

— Отдаю тебе предателя, — повторила я и невольно содрогнулась.

Всё серьёзно. Всё просто жуть как серьёзно.

— Уговор. — Мавка вновь стремительно шагнула ко мне и протянула бледную руку.

И хотя Аристарх предупреждал, что не стоит так делать, я ответила тем же.

— Уговор.

Её ладонь была ледяной и мокрой, и я поспешила разжать пальцы, не желая держаться за неё дольше необходимого. Будь у меня возможность, вытерла бы руку, однако пришлось совладать с брезгливостью.

— Кинем жребий, кому начинать, — сказала мавка.

Сняла с головы ленту и ногтем разрезала её так, что одна часть оказалась длиннее. Затем смяла обрывки в кулак, оставив торчать только концы, и протянула мне:

— Выбирай.

Я без лишних колебаний потянула за край — честно сказать, мне было абсолютно безразлично, кто начнёт игру.

А вот мавке нет, и когда обнаружилось, что короткая лента у меня, она скрежетнула зубами. Однако спорить не стала, лишь сердито бросила:

— Загадывай!

«Честно играет», — оценила я и, не придумав в моменте ничего лучше, задала вопрос, который, если верить мифу, обеспечивал сфинксу регулярное пропитание.

— Кто утром ходит на четырёх ногах, днём на двух, вечером на трёх?

Загадка казалась мне элементарной, тем не менее мавку она заставила задуматься. И когда я робко начала надеяться, что попала в яблочко с первого выстрела, противница отрывисто ответила:

— Человек!

— Верно, — нехотя согласилась я. — Твоя очередь.

Мавка довольно оскалилась и загадала:

— Что зимой греет, весной тлеет, летом умирает, осенью оживает?

Тут я даже задумываться не стала.

— Снег. Теперь я загадываю. — Только что? — Висит груша, нельзя скушать.

Совершенно детская загадка, однако мавка вдруг вся ощетинилась.

— Жульничаешь! — выкрикнула она, меча глазами зелёные искры. — Нет такого!

Нет? То есть… А-а, блин! До лампочки Ильича хоть и рукой подать, но пока она ещё не изобретена.

Но как мавка об этом узнала?

— С чего ты взяла? — без наезда полюбопытствовала я, и противница заносчиво вскинула подбородок:

— Пустые это слова. Ничего нет за ними.

Интересненько. А если я назову ей… ну, хотя бы компьютер? Смартфон? Нейросеть? Тоже прозвучит, как абракадабра?

Впрочем, ситуация к экспериментам не располагала. И только я собралась перезагадать, как мавка рубанула ладонью воздух и заявила:

— Всё, использовала ты свою попытку, теперь мой черёд! Есть три брата родные: один ест — не наестся, другой пьёт — не напьётся, третий гуляет — не нагуляется.

И вот тут я зависла. Что за братья, кто ест, кто пьёт? Так и этак крутила фразу в голове, зябко переминаясь на песке босыми ногами. Мавка ждала, в свою очередь нетерпеливо притопывая.

«А вот не впитывал бы песок, в грязи бы уже утонули», — промелькнула мысль, и меня вдруг озарило.

Впитывает и впитывает воду — пьёт и не напьётся. Песок? Вряд ли, скорее что-то глобальное — например, земля. Но тогда «ест и не наестся» — это про огонь. А вот что гуляет? Ветер?

В реке что-то шлёпнуло — должно быть, рыба хвостом, — и я ответила:

— Это огонь, земля и вода.

Затаила дыхание и почти сразу с облегчением выдохнула, потому что мавка зло выплюнула:

— Угадала!

Итак, снова была моя очередь. И снова непонятно, о чём спрашивать. Два кольца, два конца? Что Один сказал своему сыну Бальдру, на костре лежащему? Что у меня в кармане?

— Как меня зовут?

— Что? — вытаращилась мавка. — Опять жульничаешь?

— Это вопрос, и у него есть ответ, — спокойно ответила я. — Чем не загадка?

Мавка сжала кулаки.

— Это нечестно! Откуда мне знать?

— Можешь попробовать догадаться. — Да, это было читерство, но ведь у Бильбо же прокатило. — Или сдаёшься?

В горле у мавки что-то заклокотало, и я покрепче сжала в кулаке ладанку.

— К-кар-р… Ар-р… Ир-р…

Мавка перебирала слог за слогом, и я тихо холодела: неужели сможет угадать? Каким-то одной ей ведомым образом увидит имя, отзывающееся во мне?

— Карина! — наконец выкрикнула мавка и вдруг буквально почернела, почувствовав, что ошиблась.

— Не угадала, — тихо произнесла я. — В одной букве ошиблась.

Мавка взвыла в прямом смысле нечеловеческим голосом. Бросилась ко мне — и отлетела назад, отброшенная неведомой силой. Откуда-то налетел яростный шквал, ожёг лицо ударом капель.

— Скажи, как тебе помочь! — закричала я. — Как дать покой!

И сквозь завывания ветра и шум стеной упавшего дождя, расслышала далёкое:

— Семик… В Семик помяни…

И всё исчезло. Я почти физически ощутила, как из этого место ушло… что-то. Не благое, конечно, но и не совсем тёмное. Озлобленное, глубоко несчастное, жаждущее не только мести, но и свободы от неё.

— Семик, — пробормотала я. — Хорошо, надо запомнить.

А пока надо было возвращаться, лезть на склон под проливным дождём, молиться, чтобы не сорваться…

Я медленно осела на песок, сгорбилась под молотящими по спине дождевыми струями.

Сейчас. Только чуть-чуть отдохну.

Чуть-чу…

Глава 75

Георгий не был уверен, что действительно слышал далёкий вой, тем более почти сразу на усадьбу обрушился настоящий ливень. Впрочем, и последнего хватило для острого приступа тревоги: Екатерина! В одной сорочке, босая, под таким дождём! Он сделал несколько стремительных шагов к выходу из кабинета и замер у самой двери.

Домовой сказал не вмешиваться, иначе можно всё испортить. Но ждать дальше? Терзать сердце, представляя её, больную, беззащитную, посреди тьмы и ливня?

— Проклятие!

Георгий с силой ударил кулаком по дверному косяку, и тотчас же рядом раздался радостный голос Аристарха:

— Вода отступает! Справилась Катерина!

Конечно, если смотреть на бушевавшую за окном непогоду, весть об отступлении воды звучала странно. Тем не менее Георгий поверил, сразу и безоговорочно, и не сдерживая себя более, вылетел из кабинета.

— Фонарь! — Кто невидимый буквально впихнул ему в руку «летучую мышь». — Верёвку, а то сверзитесь оба! Да плащ, плащ не забудь!

Выскочивший в холл Георгий сорвал с вешалки плащ, подхватил на плечо бухту прочной верёвки (кто её сюда положил, было очевидно) и вмиг оказался на крыльце. Не задерживаясь ни на мгновение, сбежал по ступенькам и, поскальзываясь на мокрой траве, помчался через лужайку к парку.

На обрыве никого не было.

— Катя!

Георгий опасно перегнулся через ограду, светя фонарём и пытаясь рассмотреть, что там внизу. Кажется, или он впрямь заметил на отмели что-то белое?

«Надо спускаться».

Не теряя времени, он поставил фонарь на землю, быстро прикинул, как лучше зацепить верёвку, и морским узлом привязал её к старой рябине, росшей почти на самом краю обрыва. Подёргал — надёжно, перемахнул через ограду и обвязал себя другим концом. Затем подхватил фонарь и полез вниз.

Тропку размыло так, что по ней можно было лишь скользить, как по льду. Чтобы не упасть, приходилось становиться на пучки травы и стараться держаться за всё, что только возможно. Душа Георгия рвалась вперёд, однако разум заставлял сдерживаться и спускаться аккуратно.

Если он сломает или подвернёт ногу, Кате это никак не поможет.

Но когда он наконец смог рассмотреть внизу сжавшуюся в жалкий комочек фигурку, всё хладнокровие, как дождём смыло. Позабыв об осторожности, Георгий практически съехал по глине на отмель и бросился к девушке.

— Катя!

Он коснулся её — Господи, какая же холодная! — подрагивающими пальцами нашёл на шее жилку… Бьётся! Жива! Только без сознания, но это ничего, надо поднять её отсюда, скорее принести в дом, в тепло…

— Сейчас, Катенька, потерпите немного!

Георгий сам не до конца сознавал, что бормочет, заворачивая бесчувственную девушку в плащ. Поднял её — ах, какая же лёгкая! — бросил взгляд на фонарь. Нет, не унести, ведь одной рукой придётся держаться за верёвку.

«Справлюсь», — решил Георгий. Перекинул Катю через плечо (да, грубо, но как иначе он смог бы её нести?) и начал медленный и опасный подъём.

Судьба была на их стороне. Георгий не сказал бы, сколько ушло времени, однако он сумел подняться на обрыв, не сорвавшись и не упустив свою ношу. Перебрался через ограду, торопливо отвязал от пояса верёвку и почти бегом устремился через парк и дождь, прижимая к груди самую главную драгоценность.

Ворвавшись в холл, он первым делом хотел кликнуть прислужников, однако его остановил скрипучий голос домового:

— Сдурел, что ли? Ты вообрази, что болтать станут, ежели Катерину такой увидят! Да ещё в ночь, когда вы любиться должны, а не под дождём шастать. Так что быстро тащи её в комнату — сами управимся.

И Георгий не стал спорить.

В Катиной спальне было тепло — кто-то озаботился подкинуть дров в печку.

— Сюда клади. — На полу прямо перед вошедшим Георгием расстелился небелёный холст. — Прежде надо грязь с неё смыть да обрядить в сухое.

И в дополнение к словам возле холста встали серебряный тазик с губкой на дне и кувшин.

Георгий осторожно уложил Катю на холстину, раскутал, и сердце невольно дрогнуло: какой же хрупкой и беззащитной была девушка!

— Сорочицу срезай. — Об пол негромко звякнули ножницы. — Да не робей, чай муж и жена нынче.

«Верно».

Георгий подавил некстати возникшее чувство неловкости и принялся чёткими, экономными движениями срезать с Кати грязную тряпку, в которую превратилась её нижняя сорочка.

Домовой позаботился, чтобы вода в кувшине была тёплая, а после подсунул Георгию под руку пушистое полотенце, чтобы насухо вытереть (а заодно и растереть) девушку. Во время процедуры Катя как будто очнулась, пробормотала что-то невнятное, однако глаз не открыла. Кисти и стопы у неё были ледяные, зато лоб буквально пылал жаром.

— Счас знобить начнёт, — произнёс по-прежнему невидимый Аристарх. — Обряжай в чистое, да шерстяные носки ей одень непременно! И одеял, одеял побольше.

— Надо ехать за доктором. — Георгий впервые подал ответную реплику.

— Обойдётся, — уверенно отозвался домовой. — До утра с ней побудь — лоб обтирай, отваром пои, а там и легче станет. День поспит, ночь поспит и на поправку пойдёт, вот увидишь.

Георгий не ответил. Одел Катю в поданные домовым сорочку и толстые вязаные носки, повесил ей на грудь ладанку, которую обнаружил у девушки в крепко сжатом кулаке, и уложил в кровать сразу под три одеяла.

— Следи, чтоб не перегревалась, — сказал Аристарх наставительно. — Чем поить да обтирать, счас принесу. Да и тебе сухое тоже.

«Мне?»

Георгий только сейчас понял, что тоже порядком промок, но это казалось сущей мелочью. Важнее было, что Катю, как и предупреждал домовой, начал колотить сильнейший озноб.