«Да что за ерунда со мной творится?»

Я тряхнула головой и твёрдо расписалась рядом с мелиховской записью. Присыпала чернила песком и аккуратно сложила документ.

— Я оставлю его у себя?

— Разумеется, — с толикой чопорности согласился Мелихов. — А теперь, надеюсь…

— Надеюсь, вы со всякими глупостями закруглились, — невежливо прервал его ворчливый голос, и возле печки возник Аристарх.

Смерил нас недовольным взглядом:

— От молодёжь! Нет бы деньги подаренные считать, а коли без денег обошлось, так любиться, а они не пойми чем заняты!

Мелихов сурово нахмурился: спускать подобную грубость он не собирался даже нечисти. Однако я торопливо сжала его локоть, останавливая от возможного конфликта — момент для разборок был самым неподходящим.

И, возвращая всех в нужное русло, спросила:

— Аристарх, что там с наводнением?

Домовой не посмурнел — почернел и буркнул:

— Плохо всё. Потому, Катерина, надоть тебе сегодня в полночь идти и с мавкой договариваться.

Глава 71

— Екатерина никуда не пойдёт.

Мелихов выдал эту сентенцию, прежде чем я успела хотя бы воздуха для ответа набрать. И не давая кому-либо вставить слово, продолжил:

— Она нездорова и устала, ей нужен отдых.

Домовой сердито надулся, став размером с ребёнка-шестилетку, и парировал:

— А усадьбу спасать кто будет? Я и так ужо поставил всех кого можно воду отводить, а она всё прибывает!

Ответ у Мелихова нашёлся незамедлительно.

— Я буду, — жёстко сказал он. — Ладанка со мной, возьму святой образ… Что там ещё помочь может? Серебро? Железо?

— Голова на плечах! — Аристарх упёр кулаки в бока. — Ты что же, не понимаешь? Столько в ней злобы, столько ненависти ко всему твоему роду, что супротив этого ни ладан, ни икона не помогут! Потому идёт Катерина, а с каким словом да каким манером, я научу.

И вновь я остановила готового продолжать спор Мелихова, крепко сжав его руку.

— Не стоит тратить время попусту. Разумеется, я пойду: наш договор вменяет мне в обязанность возродить имение, а с мавкой это невозможно.

Мелихов шумно втянул воздух сквозь зубы и процедил:

— Был же уверен: нечего эту бумажку писать!

— Однако написали и подписали. — Я постаралась добавить в голос успокаивающие нотки. — Не тревожьтесь: будь это предприятие безнадёжным, Аристарх не стал бы его затевать.

О том, что переговоры с мавкой могли быть попросту последней надеждой на спасение имения, естественно, лучше было не упоминать.

Что, впрочем, не означало, будто такая мысль не придёт Мелихову в голову. И, судя по его говорящему взгляду, таки пришла.

Зато домовой важно кивнул:

— Правильно сказала, Катерина. А таперича садитесь оба и слухайте внимательно.

Мы повиновались: я внешне спокойная, однако внутри вся как на иголках; Мелихов — преисполненный недоверия и готовый жёстко раскритиковать любой план. Аристарх же уменьшился в размерах, взмахом руки заставил отъехать от стены сундук и взобрался на него, как Ленин на броневик. Огладил бороду (на её взъерошенности это мало сказалось) и начал:

— Значится, идти тебе, Катерина, надобно в полночь. Простоволосой, в одной сорочице и босиком. Знаю! — Он жестом остановил собравшегося возмутиться Мелихова. — Но пойми: положено так! Не пройти между Этим и Тем, будучи обычной бабой. А сопли мы Катерине после вылечим, пусть только мавку спровадит.

Домовой выдержал паузу, давая нам возможность возразить. Однако теперь даже Мелихов ей не воспользовался, и Аристарх продолжил:

— Так вот, Катерина. Перво-наперво помни: говори с мавкой с почтением. Много худа она нам причинила, но ей дерзить — себе вредить. Дальше: пойдёшь ты на обрыв да возьмёшь с собой угощение, хоть вон тот пирог. — Домовой указал на стол. — Ленты можешь взять, какие сама ещё в косы не вплетала, или другие украшения, а лучше — гребень новёхонький. Словом, подарок. Спустишься к воде…

Тут Мелихов вновь собрался протестовать, и Аристарх повысил голос, не давая ему вклиниться:

— Спустится она, не упадёт. Не затем идёт, чтобы падать. А спустившись положит подарок у воды, сама отойдёт, ладанку снимет да запрячет, чтоб схватить, ежели что, могла. И после скажет: «Русалка-царица, красна девица! Не загуби душки, дай словом перекинуться! А я тебе кланяюсь». И поклонится, да в пол, как положено.

И опять домовой помолчал, давая нам возможность переварить услышанное, после чего перешёл к мерам безопасности.

— Как мавка выйдет, так следи, чтобы дотянуться до тебя не могла, и к воде близко не подходи. Поймёшь: вот-вот худо будет, хватай ладанку, да ладанным духом в мавку, а сама беги. И не вздумай её по прижизненному имени звать! Всю защиту сломаешь.

— Поняла, — наконец-то и я включилась в разговор. — Но ты главного не сказал: как мне с мавкой договариваться?

— То с ней обсуждай, — незамедлительно перевёл стрелку Аристарх. — Спроси, чего она хочет, и решай, сможешь ли это отдать. Поторговаться можешь, только учти: договор неукоснительно выполнить придётся. Или попробуй сыграть с ней на желание.

— Сыграть? — удивилась я, и домовой кивнул.

— Мавки шибко играть любят. В загадки, например, или в догонялки, или венки плести — у кого краше получится.

— Загадки, значит, — пробормотала я, разом отсекая два других варианта. Ночь не слишком подходящее время ни для бега, ни для плетения.

— А что делать мне? — между тем спросил Мелихов. По тону его было ясно: отсиживаться в усадьбе он не намерен.

И без труда услышавший это домовой жёстко заявил:

— Дома сидеть. Мавка как тебя почует, вмиг обезумеет, и все переговоры псу под хвост.

— Не почует, — начал было Мелихов, но Аристарх решительно рубанул ладонью:

— Почует, и не спорь. Женское это дело, потому неча в него влезть пытаться.

Мелихов сжал губы в линию, и я примирительно сказала:

— Георгий, поверьте, я справлюсь.

— Верю, — хмуро буркнул Мелихов. — Однако не тревожиться за вас — выше моих сил.

Сердце радостно подпрыгнуло, зачастило, и я, стараясь не обращать на него внимания, с несколько деланной бодростью резюмировала:

— Что же, ждём полуночи и готовим подарок. Так, Аристарх?

— Так, — подтвердил домовой. И в своей манере ободрил: — Не боись, Катерина. Много я людей перевидел — чай, не первую сотню лет живу. И потому ответственно говорю: ежели кому с такой задачкой справляться, то тебе.

Мне очень хотелось спросить, почему он так решил. Однако побоялась, что Аристарх каким-то образом упомянет: на самом деле я не Катя. И причина странной уверенности домового осталась невыясненной.

Глава 72

Мелихов настоял, чтобы хотя бы до ротонды я дошла в обуви и плаще, и это, признаюсь, стало хоть какой-то каплей мёда в огромной бочке дёгтя, где все мы оказались.

— Будьте осторожны, Катерина. — Провожая меня на крыльце (дальше Аристарх настоятельно запретил ему ходить), Мелихов второй раз забылся и назвал меня без придающего официальность «е». — Ни в коем случае не рискуйте: мы обязательно найдём ещё способы, как совладать с этой напастью.

— Всё будет хорошо. — Я представляла, каково ему — дворянину, офицеру — отправлять на опасное задание хрупкую барышню. — Не терзайте душу понапрасну.

Мелихов криво усмехнулся. Зачем-то взял мои руки в свои, нахмурился:

— Уже холодные! А вы ещё из дома, считай, не вышли! — и крепко их сжал, делясь живым теплом.

— Катерина, пора, — скрипнул рядом голос домового, и Мелихов неохотно выпустил мои пальцы.

Сразу сделалось зябко. Я плотнее запахнулась в плащ, растянула губы в попытке оптимистичной улыбки и зачем-то сказала:

— Скоро вернусь.

А потом, чтобы не перетрусить и передумать окончательно, лёгким шагом сбежала по ступенькам и решительно зашагала к парку, подсвечивая себе дорогу фонарём.

Дождь по-прежнему шёл, но настолько мелкий, что под деревьями почти не капало. Я без приключений добралась до ротонды, поставила фонарь на мокрую каменную ступеньку и отчётливо осознала: мне страшно. До мелкой дроби зубами и скрутившихся в узел внутренностей. Внутренний голос волком выл: «Не хочу-у-у!» — только могла ли я поддаться слабости?

«Лиза или настоящая Катя уже валялись бы в обмороке, — хмуро подумала я. — Как же, блин, удобно иногда быть тургеневской барышней!»

Сцепила зубы, чтобы не стучали, и принялась негнущимися пальцами расстёгивать плащ.

Уж полночь близится, а кроме меня это дело никто не сделает.

Мокро и холодно. Под босыми ногами неприятно чавкало, намокшая нижняя сорочка липла к телу. Прижимая к груди узелок с подарками для мавки, я неуклюже перебралась через ограду и через плечо бросила тоскливый взгляд на ротонду. Затем посмотрела с обрыва вниз: ни черта не видно, только вода вроде как плещется. Подняла повыше фонарь (Аристарх неохотно, но разрешил им воспользоваться) и начала спуск.

Поскользнулась я почти сразу. Взмахнула руками, поехала по скользкой глине вниз и едва сумела удержаться, схватившись за ветку удачно росшего рядом кустарника.

Беда только в том, что при этом выпустила фонарь, и он звёздочкой полетел в реку. До меня донёсся говорящий «Бульк!», и в носу защипало от обиды на всех и вся.

Как будто мне всё слишком легко даётся и надо усложнить задачу!

Увы, психовать было — только силы тратить. И я, шипя сквозь зубы самые трёхэтажные ругательства, какие могла изобрести, полезла дальше фактически на ощупь.

Не знаю, что меня хранило, но в следующий раз я поскользнулась в самом конце пути. На пятой точке съехала на песчаную отмель и с минуту осознавала: добралась, и даже без серьёзных травм (пара синяков и ссадин не в счёт). Извозилась в грязи, правда, как настоящая чушка, но грязь и отмыть можно. Другой вопрос, как мне отсюда выбираться, если переговоры пойдут не в ту сторону?

«Буду решать проблемы по мере поступления, иначе окончательно впаду в панику», — решила я. Охая, поднялась с песка, проковыляла к воде и, как смогла, отмыла руки от грязи. Затем развернула чудом уцелевший при спуске узелок, разложила подарки: пирог, ленты и гребень. Отошла к стене обрыва и остановилась в нерешительности.

Теперь, согласно инструкциям домового, следовало снять ладанку — то есть остаться перед мавкой полностью беззащитной. А я не хотела. Мне и так было страшно, все инстинкты орали: «Беги, дура!», и вновь идти им наперекор казалось…

Я сняла подарок Мелихова. До боли сжала в кулаке — и положила в кустик травы, притулившийся на склоне. Вдохнула, длинно выдохнула, стараясь вернуть себе хоть немного спокойствия, провела языком по резко пересохшим губам и внятно произнесла:

— Русалка-царица, красна девица! Не загуби душки, дай словом перекинуться! А я тебе кланяюсь.

Поклонилась до земли, не халтуря, выпрямилась и только сейчас сообразила: я понятия не имела, что делать, если мавка не откликнется на призыв.

Глава 73

Тихо, на грани слышимости шуршал дождь. От холода немели ноги, нос заложило так, что приходилось дышать ртом.

«Сейчас просто развернусь и полезу наверх, — ворочались в голове жернова мыслей. — Столько мучилась, нервничала… Задолбало всё».

И меня как будто услышали. Мягко плеснула волна, и из реки показалась женская голова. Белая кожа словно светилась в ночном сумраке, черты были расслабленными и вполне человеческими. С подчёркнутой неторопливостью мавка двинулась вперёд, и от неё по воде побежали две углом расходившиеся волны. Я стояла неподвижно, не спуская с нежити глаз. Волоски у основания шеи вздыбились, как у кошки, во рту стоял привкус тины — через лютую заложенность носа миазмам было не пробиться.

Вот мавка дошла до самой отмели и остановилась так, что в воде были только ступни. Вся тоненькая, чистая, светящаяся, она, должно быть, представляла разительный контраст со мной: мокрой, замёрзшей и грязной. И, осознавая это, улыбнулась змеиной, полной торжества и злорадства улыбкой.

«Дурочка», — мысленно вздохнула я, и мавка вдруг горделиво приподняла подбородок. Неужели подобно Аристарху услышала мысли? Или ощутила как-то иначе? Вот незадача, если она сможет меня читать!

Между тем мавка, всё так же не произнося ни слова, подошла к разложенным у кромки воды дарам. Изящно присела и принялась перебирать ленты. Одна ей особенно приглянулась — мавка перевязала ей голову, перечеркнув атласом белый лоб, и поднялась на ноги.

— Ну, — мелодичностью её голос напоминал журчание ручья, и высокомерные интонации ему ужасно не подходили, — говори, о чём хотела.

У меня было несколько вариантов первого вопроса, но сейчас я чувствовала себя слишком замёрзшей и больной, чтобы устраивать мерлезонский балет. И потому спросила прямо:

— Что тебе нужно, чтобы ты оставила нас и усадьбу в покое?

Мавка ощерилась, мгновенно растеряв всю миловидность.

— Твой муж! — выплюнула она. — Отдай его мне и живи здесь спокойно!

«Спроси, чего она хочет, и решай, сможешь ли это отдать», — прозвучали в памяти слова Аристарха.

Я мысленно пожала плечами: можно подумать, тут есть о чём решать. И мирно осведомилась:

— Слушай, что Мелихов вообще тебе сделал?

Мавка раздула точёные ноздри и почти пролаяла:

— Он мужчина! Её кровь! Никому, никому из её рода не прошу, всех погублю!

— Допустим, — не теряя самообладания, я наклонила голову. — А дальше? Всех погубишь, затопишь усадьбу, дальше что?

— Радоваться буду! — Мавка распрямила плечи. — Камышами играть, волосы чесать, лунные лучи в них заплетать. И не будет больше на мне тяжести оттого, что кто-то из её рода ходит по земле безнаказанным!

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями. Конечно, переубедить её не получится — я не психолог и уж тем более не психолог для нечисти. Однако высказаться, пожалуй, стоит.

— Старая барыня умерла, — лишённым эмоций голосом начала я. — Ей сын погиб ещё раньше и далеко отсюда. Шульц тоже мёртв — ты отомстила ему за себя. Не осталось никого, кто терзал тебя при жизни. Потому нет на тебе больше тяжести не свершённого возмездия.