А уже завтра, в крайнем случае послезавтра, получить на руки бумагу о своём праве на усадьбу и парк.

— Екатерина Васильевна, добрый вечер!

— Добрый вечер, господин Черногорцев. — Барышня смотрела несколько отстранённо, как будто даже мимо гостя. — Граф Мелихов приносит извинения: он занят нетоложным делом. Потому наверх сопровожу вас только я. Вы готовы?

— Разумеется! — Черногорцев немного переборщил с интонацией оскорблённого праведника.

Екатерина кивнула и всё тем же тоном сказала:

— Тогда прошу за мной.

Глава 43

Барышня провела Черногорцева на второй этаж и, стоя на площадке, вправо и влево от которой тянулись неожиданно длинные и загадочно сумрачные коридоры, осведомилась:

— Желаете выбрать комнату для ночлега?

— Был бы признателен, — важно кивнул Черногорцев.

Достал из внутреннего кармана старинные серебряные часы на цепочке (о, он готовился! Не зря ведь говорят, что театр начинается с вешалки) и, надев на палец кольцо-зажим, позволил им эффектно выскользнуть из протянутой вперёд ладони.

Часы закачались маятником: влево-вправо, влево-вправо. И влево заметно сильнее, чем вправо (тренировки не прошли даром).

Повинуясь «знаку», Черногорцев двинулся в левое крыло. Часы продолжали мерно покачиваться и вдруг ощутимо дёрнули его за палец.

«Что за ерунда? Я собирался ночевать в следующей!»

Он собирался пройти дальше, однако его неожиданно остановила Екатерина.

— Разве вам не сюда? — Она указала на комнату. — По крайней мере мне так показалось.

— Да, действительно, — вынужденно признал Черногорцев, и барышня молча отворила перед ним дверь.

Комната пустовала, только у дальней стены стояла высокая, завешенная тканью картина. Ставни на окнах были открыты — на всех, кроме одного.

— Стекло разбито, — пояснила Екатерина. — Сами понимаете, быстро застеклить не получится: пока из Задонска привезут, пока мастер из Кривоборья поставит. Поэтому пока так.

Стекло? Погодите, уж не та ли это комната, где Шульц искал клад?

«Очень удачно, — решил Черногорцев, хотя по спине у него пробежал холодок. — Спальня хозяйки как раз внизу, иначе она не услышала бы ночью вора. Значит, и моё представление прекрасно услышит».

— Сейчас позову прислужницу, чтобы навела здесь порядок, — между тем продолжала Екатерина, и Черногорцев благородно взмахнул рукой:

— Право же, лишнее! Достаточно будет, если мне принесут стул.

— Как пожелаете, — ровно отозвалась барышня.

Черногорцев ждал, что она предложит ему пока спуститься в столовую и отужинать с хозяевами, однако на этот счёт барышня даже не заикнулась. Сказала лишь:

— Я распоряжусь. Если что-либо понадобится, зовите прислугу, — и протянула Черногорцеву небольшой медный колокольчик.

«Где она его взяла? — удивился тот. — В руке не видел, у пояса тоже ничего не позвякивало…»

— Доброй ночи, господин Черногорцев.

Он приосанился, но эффект от важно сказанного:

— Доброй ночи, — оказался смазан: Екатерина отвернулась от гостя, не дожидаясь ответа.

Тихо вышла из комнаты, и дверь за ней закрылась с показавшимся вкрадчивым шелестом.

«Ладно, — скривился вслед Черногорцев. — Раз о гостях здесь не заботятся, позабочусь о себе сам. Пусть только прислужница явится».

А пока он сам прошёлся вдоль стен, изучая комнату. Вот здесь повреждена деревянная панель — наверняка, Шульцем. Окна грязные, однако вечерний свет пропускают изрядно. И вид (Черногорцев на несколько минут остановился у крайнего окна) весьма неплох. Лужайка, парк. Внизу кусты: сирень или жимолость. В мае здесь, должно быть, соловьи заливаются просто до одури.

«Будут спать мешать», — поморщился Черногорцев и двинулся дальше.

Наконец приблизился к закрытой покрывалом картине и уверенно сдёрнул ткань.

Это оказался портрет старой барыни в одеянии прошлого века. Черногорцев даже припомнил, что видел его, когда приезжал к прежней владелице. Только висел он на стене в гостиной — что же, убрали после смерти хозяйки?

«Не имеет значения. Здесь он мне тоже не нужен».

Черногорцев вернул покрывало на место, поднял портрет и только подошёл с ним к двери, собираясь выставить в коридор, как в комнату со стуком вошла давешняя прислужница.

— Вот барин. — Она продемонстрировала изящный ампирный стул. — Куды ставить?

— Пока в сторону, — небрежно указал Черногорцев. И когда девка послушно опустила стул на пол, всучил ей портрет. Велел: — А это унеси. Да подай ужин, и поживее!

— Слушаюсь, барин!

Прислужница исчезла за дверью вместе с портретом, и Черногорцев невольно почувствовал облегчение. Хотя что такого? Обычная мазня — небось кому-то из местечковых художников заказывали.

Он передёрнул плечами и решительно переставил стул в центр комнаты. Нечего забивать себе голову ерундой, надо готовиться.

С этим соображением Черногорцев водрузил на стул свою сумку, открыл её и принялся поочерёдно извлекать необходимую бутафорию.

Когда прислужница (крайне нерасторопная девица, кстати!) принесла поднос с холодным пирогом, мясом, овощами и кружкой кваса, она даже ойкнула, войдя в комнату.

— Не опрокинь смотри! — прикрикнул на неё Черногорцев. — И за линии не заступай, коли беды не хочешь!

— Не-не, барин, вы что! — затрясла головой девка. — Да я, да даже краешком не задену!

И бочком, вдоль стены обходя начерченную мелом гексаграмму в круге, подобралась к ближайшему окну. Водрузила поднос на подоконник, ещё раз пролепетала: «Вы, барин, не серчайте, ежели чего не так!» — и почти бегом бросилась из комнаты.

«Отлично!» — довольный произведённым впечатлением Черногорцев потёр ладони. Окинул взглядом гексаграмму: загляденье получилось! И символы непонятные, и сложная, и стул в центре не стулом, а троном смотрится. Вот только дура-девка своими лаптями внешний круг чуть затёрла-таки. Ну ничего, он поправит, когда будет расставлять свечи и пирамидки из минералов.

А потом останется только дождаться полуночи. Черногорцев вспомнил лежавшие на дне саквояжа «завывающую трубу», «стучалки», «хохотун» и «глас Божий» и расплылся в многообещающей улыбке.

Сегодняшний спектакль получится на славу.​

Глава 44

Черногорцев отужинал, выставил поднос за дверь и вольготно расселся на стуле. День почти догорел, и в комнате царил полумрак, однако зажигать свечи пока было рано. Потому Черногорцев достал из саквояжа небольшой переносной фонарь и потрёпанную книжонку в обложке без надписей и в желтоватом свете принялся читать купленный по случаю бульварный роман.

До полуночи оставалось около трёх с половиной часов.

Трудно сказать, была ли скучна повесть о незаконнорождённом сыне, или Черногорцеву в принципе не терпелось приступить к осуществлению плана, но он то и дело отвлекался от чтения. Поглядывал на часы, прислушивался к усадебным звукам, прикидывал, не начать ли пораньше. Кругом же стояла тишина, столь полная, что казалось, будто уши заткнуты ватой. И именно потому Черногорцев невольно вздрогнул, услышав звук.

Тихое поскребывание, словно мышь в стене.

Он недовольно поморщился: вот же барыня! И впрямь до разрухи дом довела! А могла бы сыром в масле кататься, умей использовать данное имению от природы.

Снова поскреблись — теперь понятно, что в углу, — и Черногорцеву захотелось что-нибудь бросить в ту сторону. Однако он себя остановил: нечего шуметь без толку. Убрал книгу в саквояж и занялся заранее расставленными по полу свечами.

Вскоре комнату осветила дюжина толстых восковых свечей, придавая ей таинственный вид. Черногорцев погасил более ненужный фонарь, поправил пирамидки из шести минералов и окинул картину придирчивым взглядом. Жаль, что он позабыл раздобыть ладан, но в целом гексаграмма выглядела вполне эзотерично.

«Без пяти одиннадцать. — Черногорцев сверился с часами. И вдруг нахмурился: — Подождите. В прошлый раз они столько же показывали!»

Потряс часы, поднёс к уху: так и есть, стоят! А ведь заводил он их аккуратно и ежедневно, и сегодняшнее утро не было исключением. Неужели вздумали сломаться?

«И как же теперь понять, что пора?» — Разумеется, спектакль не был привязан ко времени, но начало в полночь было бы самым эффектным.

Снова заскреблась мышь (уже в другом месте), и до слуха долетело приглушённое: «Бом-м! Бом-м! Бом-м!»

Он машинально сосчитал удары: двенадцать. Значит, можно приступать, вот только почему раньше не было слышно боя часов?

«Неважно».

И Черногорцев полез в саквояж за «завывающей трубой».

Её устройство он подсмотрел в театре, куда на несколько месяцев специально устроился работником сцены. Немного доработал под свои нужды, и вуаля! Теперь с виду обычная дудка могла издавать вой разной степени душераздирающести.

Черногорцев сел на стул, приложил дудку к губам и издал пробное завывание, пока тихое.

Идеально.

Он дунул посильнее и специально оборвал вой на полузвуке. Немного выждал, набрал в грудь побольше воздуха, но не успел дунуть в дудку, как услышал приглушённое «У-у-у-у!».

«Это ещё что такое?»

Черногорцев уставился на инструмент в руке, а где-то (как будто за стеной) уже явственнее завыло:

— У-у-у!

«Так у них всё же есть собака! — сообразил Черногорцев. — Ладно, возьмём другой инструмент. А то спишут всё на неё, и эффект смажется».

Разумное и будничное объяснение отчего-то прозвучало фальшиво, но Черногорцев решил не обращать на это внимание. Убрал дудку, но только задумался, что взять следующим: «стучалки» или «хохотун», как что-то ударило в окно.

Негромко и дробно, словно горсть песка кинули, но Черногорцев едва на месте не подпрыгнул от неожиданности. Резко обернулся и увидел в чёрном стекле отражение комнаты: горящие свечи, стул, себя…

Внезапно лицо оконного доппельгангера исказилось и превратилось в жуткую рожу висельника: опухшую, с выпученными глазами и вывалившимся изо рта толстым языком.

Как он не заорал в тот момент, Черногорцев не смог бы сказать. Однако назад шарахнулся, и стул, который неудачно зацепил при этом, грохнулся на пол.

«Свят-свят-свят!»

Черногорцев поймал себя на том, что уже занёс руку для крестного знамения, и поспешил её опустить. Набрался смелости, снова глянул в чёрное зеркало окна, но увидел лишь обычного себя, пусть и явно перепуганного.

«Приблазнилось. — Черногорцев подрагивающими руками поднял стул. — Ерунда. Сейчас продолжу».

Бездумно скользнул глазами по комнате и икнул.

Глава 45

Завешенный тканью портрет стоял ровно в том месте, откуда Черногорцев его взял и отдал рябой прислужнице.

«Опять чудится?»

На всякий случай он потёр глаза — портрет не исчез.

«Кто-то шутки шутит. Может, хозяева? Но как им удалось незаметно пронести сюда картину?»

Вдоль пола потянуло сквозняком, и огоньки свечей затрепыхались бабочками в сачке. Черногорцев обернулся: не открыта ли дверь? Нет, не открыта. Но что он там заметил боковым зрением?

Ещё чуть-чуть повернул голову и подавился криком.

В углу сидел Шульц: жутко неподвижный, с ненормально вывернутой шеей, с пустым взглядом немигающих глаз. Одежда его была мокрой — на полу даже натекла лужица воды.

«Господи, спаси и сохрани!»

Позабыв о том, что не верит в россказни священников, Черногорцев трижды перекрестился, и неожиданно это помогло. Страшное видение медленно растаяло, и Черногорцев длинно выдохнул, чувствуя позорную слабость в коленях.

Только рано он обрадовался. Пронёсшийся порыв ледяного, пахнувшего землёй и сыростью ветра в один миг погасил все свечи. Однако комната не погрузилась во мрак — уже взошедшая луна осветила её своими призрачными лучами.

За спиной раздался шорох, и Черногорцев, как на пружине, развернулся на звук.

Ткани на портрете больше не было. Старая барыня смотрела на гостя живым до рези в кишках взглядом.

— Господи Всевышний, помилуй мя!

Черногорцев торопливо сотворил ещё одно крестное знамение, однако результат оказался совсем не тем, какой он ожидал.

Барыня на портрете зашевелилась. Разминая шею, наклонила голову к одному плечу, к другому (Черногорцеву даже послышался сухой хруст позвонков). Затем блеснувшим зеленью взглядом глянула на парализованного ужасом Черногорцева и хрипловатым (в точности таким, каким разговаривала с ним при жизни!) голосом произнесла:

— Так ты, говоришь, колдун? Екзорцист? Ну, сейчас проверим.

И уверенно взялась неестественно длинными, когтистыми руками за края портретной рамы.

— Отче наш… Иже еси…

Черногорцев бормотал и крестился, а барыня лезла из портрета, как из небольшого дверного проёма. Наконец полностью оказавшись в комнате, со вздохом облегчения выпрямилась и шагнула вперёд.

Но внезапно замерла, будто остановленная невидимой преградой.

«Круг!»

Черногорцева затрясло. Гексаграмму он по большей части придумал сам, опираясь на виденные картинки в эзотерических трактатах. И круг ей пририсовал именно благодаря тому, что тот был в книгах на каждой иллюстрации.

«Господи, спасибо! Надоумил!»

Однако покойница не пожелала отступить. Она медленно двинулась вдоль линии круга, ощупывая пространство перед собой, словно ища прореху. И перепуганный до колик Черногорцев ясно вспомнил: рябая девка. Неловкая настолько, что смазала меловую линию, а он (дурак, дурак, трижды дурак!) её не подрисовал.

— Ага! — довольно провозгласила старуха.

Улыбнулась Черногорцеву, обнажив два ряда острых треугольных зубов, и вставила ладони в невидимую прореху.

А затем напрягла руки, словно силой расширяя проход, и — о, ужас! — у неё стало получаться.

— М-ма… Мама.

Черногорцев попятился. Покойница стояла аккурат между ним и спасительной дверью. Прыгать в окно? Шульц прыгнул, и где теперь Шульц?

И неожиданно Черногорцев вспомнил слова хозяйки: «Если что-либо понадобится, зовите прислугу», — и медный колокольчик. Кажется, он убрал его в карман. Кажется… Да где же? А, вот!