Можете пока подождать в коридоре...

На негнущихся ногах я вышла в коридор, руки дрожали, да никогда не было ни у одного из моих детей никакой аллергии, господи, даже когда Давид крапивой обжёгся на даче у матери и то не было никакой аллергической реакции, так почесалось пару часов и все на этом. Я не понимала, откуда у Агнессы может быть такая реакция на цитрусовые.

Данила подошёл ко мне неслышно, и я поняла, что нахожусь уже не в своих мыслях и не одна, только по его недовольному сопению.

Я перевела на него взгляд и уточнила:

— Что?

— А ничего, ничего, Илая, знаешь, я чем больше нахожусь в разводе, тем сильнее и ярче понимаю, что вот некоторые бабы не предназначены для того, чтобы растить детей в самостоятельности.

Я, охнув, хватанула губами воздух.

— Ты чего это, сейчас, Романов, с ума сошёл?

— А ничего! Сегодня у нас чуть-чуть до анафилактического шока не дошло. Завтра выяснится ещё что-то, послезавтра будет третье, я уже молчу про то, как ты спустя рукава относишься к Кириллу. Этот же поросёнок совсем потерял какой-либо стыд.

У него ничего же святого нет, и ты все потворствуешь. Ах, Кириллу надо переехать.

Хорошо, пусть Кирилл переезжает. Это в том-то возрасте, когда за ним нужен контроль и контроль, и сейчас! Агнесса! Что у неё произошло? Какая вожжа ей под хвост попала, встретится, то не разговаривает со мной полгода, то вдруг встретится, так ещё и мандаринов натрескалась. Вместо того чтобы нормально лечить ребёнка с простудой, вместо того чтобы съездить к декану, объяснить, что ребенок не может появляться на лекциях и не надо никаких отработок устраивать, ты потворствуешь тому, что она трескает мандарины, трескает лимоны и при этом ещё умудряется на учёбу ездить. Отлично. Самая настоящая мать. Прям в идеале ты реализовалась как матушка-дурында!

26.

Слова Данилы саданули под дых. Я не понимала, какого черта он мне сейчас что-то высказывает, когда ситуация с аллергией на самом деле могла произойти абсолютно в любой момент. Я не понимала, что за претензии он мне сейчас высказывает по поводу Кирилла, по поводу того, что он живёт отдельно. В то время как он сам высказался, когда у нас сыновья решили жить самостоятельно, он ещё мне тогда так громогласно заявил:

— Я не хочу растить, понимаете ли, папенькиных, маменькиных сыночков. Пусть идут и сами устраивают свою жизнь.

И здесь мне сейчас прилетает о том, что я, оказывается, потворствую всей глупости, которая происходит в жизни детей.

— Романов, ты чего? Жизнь где-то запасную раздобыть успел? — Тихо уточнила, прикусывая губы. — Ты хотя бы понимаешь, что ты сейчас претензию какую-то кинул необоснованную?

— Я всё прекрасно понимаю. Я больше чем понимаю, что, скорее всего, моя реакция — это следствие только того, что я пересрался, как не знаю кто. У меня, блин, ребёнок надувается, как жаба в машине. А я при этом не понимаю, что происходит. В то время как мать, с которой она живёт, ни сном ни духом, что происходит в жизни ребёнка. Да, я понимаю, что, скорее всего, на тебя сейчас спускаю собак тупо потому что сам до усрачки напугался. Но это не говорит о том, что в моих словах нет правды. Илая, если бы ты была внимательной матерью, то ничего бы этого не произошло. Но нет мало того, что ты потворствуешь всей дичи, которую вытворяет Кирюха, так ты ещё и не можешь досмотреть единственную дочь. Что она сейчас лежит на кушетке под антигистаминными, говорит лишь о том, что будь ты нормальной, ты бы этого не допустила.

— Данила. — У меня слова застряли в горле. Я ощутила, что каждый звук, который прорывался наружу, проходился по слизистой, словно бы щётка по металлу, и от этого было больно, от этого было неприятно. — Если ты сейчас не прекратишь какие-то свои претензии высказывать, то я тебе клянусь, ты из этой больницы не выйдешь. Либо уедешь сразу в травматологию.

— А что такое, Илая? Что такое? То есть ты считаешь, что если мы развелись, то полностью всё, что касается детей, теперь лежит на тебе? Ну нет, я как отец тоже могу высказать своё "фи". вот и высказываю. А тебе, оказывается, не нравится.

— Ты, как отец, который оставил семью, вообще никакое ”фи” не имеешь права высказывать. Если бы ты думал о семье, если бы ты думал о взрослых детях, то, во-первых, у тебя бы не появилась молодая любовница. Во-вторых, ты бы не был отсутствующим папой на протяжении этого полугода для Агнессы и Кирилла, а хоть что-нибудь делал. Но нет тебе некогда — у тебя там молодая девка скачет.

Правильно, зачем тебе уделять время на детей, когда ты прекрасно знаешь, что у детей есть мать. Когда ты прекрасно знаешь, что всё будет досмотрено.

— Ох, очень хорошо сейчас досмотрено! — Даниил развёл руки в разные стороны. —Ох, как сейчас хорошо досмотрено! Я прям даже не знаю, как выразить весь свой восторг от этого. Так хорошо досмотрено, что у меня ребёнок в процедурном кабинете лежит. Илая, если ты будешь и дальше корчить из себя дуру — я уже не посмотрю на то, что мы с тобой столько лет были вместе. Я просто тебе говорю о том, что если ты осталась с детьми, то ты должна смотреть за их воспитанием нормально, а не спустя рукава, не абы как, в надежде на то, что само как-то рассосётся. Так не бывает, Илая. Даже взрослые дети требуют дофига вложений. Правильно говорят, что маленькие детки — маленькие бедки. А большие детки…

Я не выдержала и хлопнула его по плечу так, что Даниил отшатнулся и, взмахнув руками, вызверился на меня, как бешеный.

— Не тебе здесь рассуждать о детях, о том, сколько времени я с ними провожу и как я их воспитываю. Потому что ты вообще ни черта не делаешь. От того, что ты такой у нас богатый папа, который может позволить безумно многое для детей, ещё не делает тебя идеальным. Если что, это ты уходил из семьи. Если что, это теперь твоя дочь не знает, как это — быть в безопасности, потому что ты, тот человек, который должен был защищать, взял и предал.

Сказав это, я ощутила, что у меня горло всё спазмировало и словно бы металлической проволокой сковало. Я тряхнула головой, выдохнула и сквозь зубы произнесла:

— Вместо того, чтобы кувыркаться на ортопедическом матрасе со своей девой, ты бы лучше хоть раз обратился к тому, что как учится твоей дочери, либо как учится твоему сыну. Но нет, тебе наплевать. Да тебе даже на внука наплевать — у тебя вторая молодость. Но при этом ты сейчас стоишь с умной рожей, высказываешь мне претензии.

— Агнесса. Агнесса. — Раздалось со стороны ресепшена, и я напряглась.

Голос был низкий, хрипловатый.

Кто-то окликнул.

— Мне надо к Агнессе. У меня девушка, я знаю, что она попала в эту больницу. Я знаю. Какой кабинет?

Мы с Данилой медленно повернулись в сторону регистрационной стойки. У меня вся жизнь перед глазами пролетела.

Во-первых, Агнесса не рассказывала, что у неё есть молодой человек.

Во-вторых, голос.

Это не был голос низкий, грудной, молодой, как у Кирилла. Это был голос намного старше.

Из-за поворота выглянул мужчина: пиджак, очки на кончике носа, идеально уложенные волосы. Дублёнка на левом плече. Походка размашистая, широкая.

— Где, где здесь процедурный кабинет? — Зло произнёс он, высматривая хоть кого-нибудь из медсестёр. — Где Агнесса Романова?

Я взмахнула рукой, цепляя запястье Даниила ногтями.

Мужчина, который стоял перед нами, был, наверное, лет на десять помладше Данилы. Он явно был профессором либо кем-то ещё из научной братии.

— Агнесса Романова в процедурном кабинете. — Тихо отозвалась медсестра, и мужчина, сделав шаг остановился, пристально вглядываясь в нас.

— Здравствуйте.

27.

Мужчина прошмыгнул мимо нас и тут же открыл дверь палаты, где была Агнесса.

Даниил дёрнулся следом. Дёрнулся так, как будто бы собирался прям в больнице устроить мордобой, казнь, поставить гильотину где-то в коридоре.

Я прыгнула на него и что было сил старалась задержать. Даниил по старой, видимо, мышечной памяти перехватил меня за талию и тормознулся.

— Ну-ка пусти. — Хрипло выдохнул он так, что завибрировало всё пространство вокруг.

— Дань, стой. Даня, тормози. — Затрясся у меня голос. — Погоди. Никаких резких движений.

— Твою мать, резких движений? Он ей в отцы годится. Кто это такой? — Хрипло произнёс Данила, и я замотала головой.

— Может быть, это её научный руководитель или...

- Какой, твою мать, научный руководитель? Илая, открой глаза. — Зло произнёс он, и я, облизав губы, прикрыла глаза.

— Подожди, подожди, пожалуйста. Давай зайдём без скандала. Я тебя умоляю.

Просто спокойно и без скандала.

— Как, твою мать, с поклоном? — Рявкнул Данила так, что я зажала ему ладонью рот.

— Да тихо тебе. Что ты, как неандерталец? Тихо. Ещё ничего не понятно, а ты уже здесь распятие приготовил!

— Я распятие приготовил?

— Ничего непонятно.

— Что тут может быть непонятного, Илая? Мы взрослые люди.

— Даня, я тебя прошу, пожалуйста, тихо. Я понимаю, что всякое может быть, но давай по порядку.

— Я сейчас такой порядок, твою мать, здесь наведу, что он свои окуляры будет из жопы вытаскивать. Поняла? — Зло рявкнул Данила, отодвигая меня в сторону, и дёрнул на себя дверь, почти срывая её с петель.

Молодой человек стоял возле койки Агнессы. Она что-то тихо говорила. Когда Даниил оказался на пороге, Агнесса подняла на него глаза и, облизав губы, произнесла:

— Пап, мам, Эдвард Вяземский — мой молодой человек.

Я поняла, что Данилу сейчас инфаркт накроет. Причём не факт, что медики, которые есть в ближайшем окружении, смогут как-то эту ситуацию исправить.

У Данилы затряслись руки. Он сжал ладони в кулаки.

— Здравствуйте, — тихо произнесла я, перехватывая Даниила за локоть и потягивая на себя, желая не довести до греха. Боясь, что сейчас будет скандал.

— Здравствуйте. Простите, я перепугался. Я получил сообщение, что Агнесса в больнице и пятна эти… — подозрение на анафилактический шок. Господи, да я все побросал. Мне очень, право слово, неудобно, что мы в таком формате с вами познакомились.

— Неудобно? — Произнёс Данила, выдыхая через рот как будто бы вот-вот собирался кинуться и глотку перегрызть. А ещё желательно не только перегрызть, но и кости потом повыплёвывать.

— Да, все примерно так. Мне казалось, что правильным будет после новогодних праздников приехать и познакомиться для того, чтобы у родителей Агнессы не было никаких неправильных мыслей. И мне казалось, что сделать это надо официально.

Но поскольку здесь такая ситуация, простите, я не смог дождаться официального знакомства. Все-таки, когда дело касается здоровья, здесь, на мой взгляд, уже не играет никакой роли: знакомы мы с вами или нет.

— Да, вы правы. — Влезла я быстрее, чтобы Данила не наломал дров, не наворотил ничего.

И потом, ещё и Агнесса была в расстройстве.

Нет, нет, нет, надо все осторожно делать.

Господи, я сама была в шоке. Я сама была в шоке оттого, что этот мужчина, Эдвард Вяземский, был немногим младше Данилы. Я сама не понимала, как такое могло произойти. Обычно такой сдвиг по фазе, обычно такая ситуация, когда мужчина намного старше, происходит от того, что у девочки не было отца и она в мужчине будет искать и отца тоже. Но у Агнессы был папа. Был участливый папа. И только последние полгода Агнесса переживала стресс, что мы развелись. Но до этого её детство было наполнено отцовской любовью. Она, как единственная дочь получала все свыше, чем мог получить любой другой ребёнок. Агнессе разрешалось пакостить. Агнессе разрешалось капризничать, топать ножками. Агнессе разрешались в большом количестве слезы, продавливание своей позиции при помощи девчачьего умиления. Все Агнессе позволялось. Но чтобы такое!

Повисла тишина. Она была практически ощутима физически, ложилась на кожу липкими пятнами.

— Вы знаете, - медленно произнесла я, прикусывая губы. — Да, вы правы, знакомство стоило, конечно, заранее предусмотреть.

— Ну, вот такая ситуация. Вы простите меня, но по-другому я не мог поступить. Я не

мог смотреть на то, как Агнесса одна находится в больнице. Я ещё не был в курсе, что её родители тут же приехали. Я сорвался, побросал все дела. Мне очень важно было находиться рядом и самому проконтролировать все вопросы со здоровьем Агнессы.

Я поспешно закивала головой.

— Да-да, я понимаю.

Но Даня ни черта не понимал. От него жар исходил такой, что я даже сквозь одежду ощущала, как его всего охватывает огнём.

Вот эта ситуация показывала, как в реальности выглядит фраза: “подгорает одно место". Вот у Данилы сейчас подгорало. Причём горело так, что было видно с другого конца города.

— Вы знаете, вы разговаривайте, мы с папой выйдем и потом все обсудим. Хорошо?

— Я дёрнула Данилу на себя, разворачивая и оттягивая его к двери.

Но Даниил упёрся, посмотрел исподлобья на этого Эдварда и клацнул челюстью так, как будто бы приноравливаясь к тому, что сейчас будет мордобой.

28.

— Куда? Куда ты меня увела? — Дёрнулся Даниил, и я положила ладони ему на плечи.

— Господи, пожалуйста, не позорься. — Выдохнула я, дёргая мужа следом за собой.

Дернула так, что Даниил оступился. Я чуть ли не волоком дотащила его до поворота и скрылась за ним.

— В смысле успокойся? В смысле успокойся? Ты его видела? Ещё немного, и он на кладбище поедет своими костями там греметь. Илая, ты понимаешь, что нашей дочери девятнадцать лет. Девятнадцать, твою мать, лет, Илая. И я должен смотреть на своего ровесника возле неё? Да ты с ума сошла? Я прямо сейчас пойду и всю ему морду распишу под хохлому, чтобы он знать забыл, где у нас Агнесса.

— Пожалуйста, я тебя умоляю. Давай ты не будешь спешить. Давай ты не будешь размахивать боевой секирой и устраивать кровавое месиво.

Я сама волновалась.

Господи, я так переживала.

Агнесса у нас не была той девушкой, которая постоянно с кем-то встречалась и всё в этом духе. Она даже, когда заканчивала школу, не было такого, что она с кем-то была в отношениях. Нет она всегда поводила плечиками, вздыхала и рассказывала, будто бы ей это вообще неинтересно.