Я получил отсрочку от смерти до окончания войны. До того мой убийца сам находился на прицеле у пушки, и кто знает, может быть, война смягчила бы ему сердце или лишила бы его жизни? «Все люди приговорены к смерти, но забывают об этом», – сказал однажды Лоизос, желая утешить меня. Я уже видел, как многие умирали зимой во время большого голода, а оставшиеся удивлялись или же били себя в грудь, словно не зная о собственной участи. Многие из умерших были младше меня. Итак, я ничем не отличался от прочих людей, разве что знал Смерть по имени, которое было Михалис.

На исходе зимы в деревне стало известно, что Михалис, сын Спифурены, дезертировал и ушел с другими в горы. Мать его сказала: «Пришла пора получить наш долг. Нет меда слаще мщения!». Тетя нахмурила брови, которые так и остались нахмурены на несколько дней. Я знал об этом. Любой из дезертиров, встреченных мной в узких улочках деревни, мог оказаться Михалисом. Я не знал его, и он меня не знал. Однако в ту минуту, когда нам предстояло познакомиться, он должен был выхватить пистолет и разрядить его в мою грудь. В старые времена, если мстителю предстояло иметь дело с мужчиной его роста, он оставлял бычий пузырь гнить на солнце, а затем при встрече бросал его недругу в лицо. Пузырь прилипал к глазам несчастного, и пока тот отрывал его, убийца успевал вонзить в него нож. Теперь, когда предстояло иметь дело с ребенком, убийца должен был распознать его среди других детей. «Вот он!» – должен был прошептать убийца и забрать его душу.

– Будь осторожен, мой мужчинка, всюду – и когда идешь, и когда останавливаешься! Не опускай крылья! – говорила тетя, когда я собирался выйти.

– Я ведь даже в лицо его не знаю!

– Это – русый юноша, сынок. Красивый и серьезный. Теперь он, должно быть, отпустил бороду. Ты узнаешь его: он скорбен из-за того, что у него на уме.

«Откуда-то я его знаю! – думал я. – Где-то я его видел».

И вскоре я уже знал его образ. Я вошел с тетей в церквушку и увидел, как тот смотрит на меня с иконы. Он был такой же русый и потрясающе прекрасный, как мне описывала его тетя, с двумя крылами за плечами, с мечом в правой руке и весами – в левой. Надпись гласила: Михаил Архангел.

– Это он? – спросил я тетю.

– Ох, сынок! Он самый!

– Вот видишь? Кто-то посылает его ко мне.

– Ах, если бы это было так, сынок! Смерть не была бы тогда несправедлива…

Однако я полюбил его. Теперь, когда я уже знал его, он был для меня не страшен.

Тетя не стала требовать, чтобы я прятался. Я блуждал по деревне днем и ночью, и всякий раз, когда встречал кого-нибудь из тех, кто был не в ладу с законом, смотрел ему в глаза. «Здравствуй! Кого ты ищешь?» – мысленно спрашивал я. Я знал, что в тот миг, когда мне повстречается Михалис, будет решен вопрос о моей жизни. Я спешил, чтобы суд состоялся.

– Скажи мне правду, Йоргакис. Тебе страшно? – как-то спросила меня тетя.

– Нет, не страшно.

– Странно, что и мне тоже не страшно за тебя. Я знаю, что ты будешь жить!.. Но если бы тебя охватил страх, я бы не смогла этого вынести. Однажды убили одного из наших соседей: когда нашли его труп, оказалось, что он наделал в штаны. Большего позора нет!

– Но если он любил жизнь?

– Нет! Нет! Одно дело – любить жизнь, другое – бояться смерти… А потом, о какой жизни идет речь? Я знавала людей, которые умерли в столетнем возрасте и старше, не пожив при этом даже одних суток. Таких даже Смерть и та забывает. Нужно еще просить, чтобы она явилась и забрала их.

Случаю было угодно, чтобы однажды я увидел сундучок, который тетя прятала у себя под постелью. В нем тетя хранила вещи на свои похороны – саван, платок и отдельно несколько монеток на свечи и ладан. Я решил приготовить то же самое. Но нет, тетя даже слышать про это не желала.

– Разве юноша когда-нибудь заготавливал такое?

– Неужели от этого хуже будет?

– Будет! Будет! Потому как не по правилу Божьему, чтобы умирал юноша.

Как в пословице: то в гвоздь, то в подкову[31]. В ту же игру играла со мной и моя душа. Бывало, я испытывал страх по несколько часов кряду. Однако признаться в том тете даже не пришло мне в голову. Я просто оставался дома, заперев на засов ворота и делая вид, будто читаю подаренную Лоизосом книгу.

Однажды ночью мы услышали причитания, доносившиеся из соседнего дома. Голосов было много, и могло показаться, что они безучастны. Время от времени голоса умолкали, а затем какая-то девушка заводила плач. Я хорошо различал скорбную мелодию, хотя слов разобрать не мог.

– Тетя! Умер кто-то у Сифаке́ны?

– Нет, сынок. Это девушки собрались у ручной мельницы и учат причитания.

– Причитания без мертвеца?

– Нужно знать их, чтобы уметь причитать в скорбный час.

– Пойду посмотрю! – сказал я.

– Замолчат они. Птица и девушка, как увидят чужого, умолкают.

– Тогда подберусь к ним по крышам и послушаю через дымоход.

– Ступай, если тебе хочется. Только перекрестись.

С места, где я оказался, я сразу же распознал один или два голоса. Вангели́ца, дочка Ста́вроса, девочка лет четырнадцати-пятнадцати, пела тонким голоском:

Другая девушка, должно быть, касаясь щекой щеки первой, нежно взяла ее за руку и ответила на ее заплачку:

Затем запел следующий голос:

Слова эти прервал припев, прозвучавший, словно крик:

Большинство девушек, видимо, не имели еще опыта, поскольку не решались подхватить песню, разве что какое-нибудь двустишье:

Слова их песни проникали мне прямо в сердце. Мертвого перед ними не было, однако каждая из девушек оплакивала кого-то, кто был у нее на уме. Я был уверен, что Вангелица, дочка Ставроса, а может быть и еще какая-нибудь девушка, оплакивала меня. Она скорбела душой о моей несправедливой доле и много раз говорила мне об этом.

Ничего больше мне и не нужно было: я решил, что оплакивают меня. Несмотря на то, что я стоял у дымохода, полный юношеских сил, резвый и бодрый, мне казалось, будто я лежу в гробу посреди комнаты, а вокруг стоят деревенские девушки и оплакивают меня! Они стояли на коленях, распустив волосы и царапая себе щеки…

Я и был этим славным деревом, которое поверг наземь дровосек! Я был юношей, который уплывал на уходившем впервые в плавание корабле, юношей, который оказался на чужбине верхом на коне с шитым золотом седлом… Девушки оплакивали утрату, склонившись над следами, оставленными его ногами, и наполняли их слезами…

Тело мое объял холод, но я этого не чувствовал. Я слушал, как меня прославляют, узнавал, кто любит меня и скорбит обо мне. Очень мало познавших такую долю, еще меньше было презревших ее! Может быть, я встретил бы на террасе рассвет, если бы не появилась, словно призрак, тетя.

– Ты здесь совсем окоченеешь от холода, сынок! Еще не наслушался их вдоволь?

Мне стало стыдно, потому что сызмала меня научили, что подслушивать – нехорошо.

– Я это не к тому, что делать так нехорошо, а к тому, что как бы беды не навлечь. Пойдем вниз!

В очаге ярко пылал огонь. Дымоход поглощал языки пламени, огонь гудел, словно пережевывая мелкие камушки. Сила и покой были разлиты в нижней части дома.

– Выпьешь глоток вина? – спросила тетя.

Флягу она держала у камней очага, чтобы вино оставалось теплым.

Я приложился к горлышку, сделал несколько глотков и почувствовал, как по всему телу разливается оцепенение.

– Вот если бы еще и закуска была! – воскликнул я.

– Если старик проголодался, не бойся его: жизнь принадлежит ему! – ответила тетя и пошла взять что-нибудь из шкафа.

«Жизнь! Жизнь!..» – мысленно сказал я себе, удивившись ее бормотанию.