Не думайте также, что в крестьянах сохранилось былое молодечество. Война была хороша только для того, чтобы наживать барыш, а из ружья пусть палят другие! Всякий раз, когда призывали новобранцев, многие из них только пятками сверкали. Такие присоединялись к дезертирам и лицам, скрывающимся от правосудия, которые ушли в горы якобы потому, что им была не по нраву правящая партия… А в кофейнях только и разговоров было, что о грабежах и прочих их свершениях.

То, в чем деревня отказывала больным и детям, выплачивали теперь в качестве откупа: голодные волки не должны были испытывать ни голода, ни жажды, чтобы не забирались в загон. Часто можно было видеть, как они бродят по улицам, красуясь оружием и металлическими украшениями, под самым носом у начальника жандармов. А если им случалось встретить начальника жандармов где-нибудь в закоулке, они еще сдвигали у себя за плечами ружья наискось, и тот был вынужден нагибаться, проходя мимо. Один из них сделал своей любовницей Алые Губки и нередко являлся к ней на свидания из своего укрытия. Он шатался по кофейням, пил кофе, курил наргиле, а когда приходило время платить, вынимал из кармана жилета золотой наполеондор и показывал его хозяину кофейни со словами: «Можешь разменять его? Не можешь? Ну, тогда рассчитаемся в другой раз». Это повторялось регулярно, словно вошло в обычай. Однажды Кривой Григорис ответил: «Да, я могу разменять его!» – и приставил к животу бандита пистолет. Однако бандит не растерялся: «Хорошо, если сработает, – ответил он хозяину кофейни. – Ну а если не сработает?». (Он имел в виду: «Если пистолет не выстрелит, я с тебя шкуру спущу».) Несчастный Григорис струсил и сказал вымогателю: «Ну, хорошо, заплатишь в другой раз».

Кто пребывает вооруженным среди безоружных, должен быть святым или необычайно благоразумным, чтобы не поддаться соблазну и не совершить насилия. Одним из таких был Спи́рос, сын Мирены, двор которых, как вы знаете, находился совсем рядом с нашим, за стеной. Помню, как он вернулся на побывку с войны в отчий дом, который был битком набит родней. Не сказав никому ни слова, Спирос лег навзничь на постель, чтобы передохнуть с дороги, изнемогая от усталости, а когда немного пришел в себя, поднял к потолку руки и ноги, сделав крайне оскорбительный жест тому, кто пребывал вверху над ним. Показав тем самым, с каким сердцем вернулся он с войны, Спирос призвал матерей лучше отравить своих сыновей, но только не отпускать их воевать, а самих парней заклинал уйти в горы к тем, кто не в ладах с законом, но только не идти «туда».

В день, когда заканчивался отпуск, Спирос повесил винтовку через плечо и тоже отправился к дезертирам. Его мать благодарила Бога за то, что Он позволил ее сыну находиться рядом, даже при таком положении дел. О том, как прокормить сына, она особо не печалилась, потому что закрома у нее были полны. Не зная ни как считать деньги, ни тем более в чем состоит их сила, она не стала продавать собранный урожай. «Из того ничего, что у меня есть, будет молодцам и еда, и питье», – говорила она, посылая не скупясь в горы сушеный хлеб, сыр, маслины и табак. Прямо дрожь пробирала при мысли, сколько всего накопила она у себя в погребе в год, когда люди голодали, и какой безжалостной была она по натуре, если могла сберечь все это в полной сохранности. Даже сама она голодала, только бы сохранить для сына то, что дала ее земля.

Ну и пусть! Непостижима душа человеческая. При всем этом Спирос был одним из немногих, кто не добывал себе пропитания грабежом, и потому вся деревня его любила. Он натерпелся на войне, страдание тяготило его, и потому он стал дезертиром: он не был таким, как другие, не нюхавшие пороху. Тетя относилась к нему совершенно так же, как к своему собственному сыну, потому что мальчики росли вместе, как братья, деля между собой хлеб и воду, и встретила его в день возращения с любовью, от которой, однако, и следа не осталось, едва она увидела оскорбительный жест Всевышнему. А когда впоследствии тетя узнала, сколько всего хранит Мирена у себя в закромах, она словно взорвалась и закрыла у той перед носом дверь своего дома. И все же ее терзало что-то, в чем она не желала признаться даже себе. Я видел, как она боролась с собой несколько дней, но в конце концов не выдержала и сказала мне:

– Великий грех совершу я, но да будет мне заступницей Богородица, которая тоже мать, и пусть она сделает то, что ей угодно… Забуду о богохульстве Спироса и пойду поговорю с ним: может быть, ему известно, как погиб наш Левтерис. Что-то говорит мне, будто не в ладах он с Богом из-за моего сына.

Идти с ней тетя мне не позволила. Обратно она воротилась совершенно изменившаяся. Что может сделать с человеком скорбь, длящаяся целый год? С тетей это произошло за каких-то пару часов. Придя домой, она не стала разговаривать со мной и уединилась в самом темном месте – в подвале. Должно быть, она лежала на полу, потому что сидеть там было не на чем, и плакала уже за всех матерей, потерявших своих детей: когда я решился спуститься к ней со светильником в руке, то увидел, что земля размякла от ее слез.

– Тетушка! Ты что, хочешь оставить меня сиротой?

– Нет! Нет! Я хочу жить… Хочу пойти и сжечь себя перед сильными мира сего! Узнаю у Лоизоса, где они заседают, обмажу себя смолой, пойду и сожгу себя у них на глазах… Что это я говорю? Я пойду не одна! Я подниму всех матерей, дети которых погибли в огне и мучениях (тут ком в горле сжал ее голос). Мы сомкнемся цепью вокруг сильных мира сего и сожжем себя заживо!

Я смотрел на нее сильно испуганный, видя, что, побуждаемая безумием, она замыслила принести себя в жертву.

– Тетушка! – взмолился я, став перед ней на колени. – Давай выйдем на свет. Здесь мы с ума сойдем.

– Свет и сводит меня с ума! Свет! Свет!.. Ему ведь выжгли глазки!

Дунув на светильник, она погасила его. Выносить это больше я не мог и бросился к ее ногам. Мне тоже хотелось исчезнуть во мраке, погрузиться во мрак, искупить вечным мраком злодеяния человеческие.

– О, если бы матери знали, что ожидает их детей, они не рожали бы их! – вскричала тетя. – Они разрывали бы себе утробу и выбрасывали бы плод собакам!

Таких слов никогда не слышал я из уст ее. Казалось, будто она очутилась вдруг в святая святых храма и топчет там ногами святыни.

– Не бойся! – говорила она в ту ночь Лоизосу, которого я позвал утешить ее. – Человек – как пробка: не может оставаться он в глубинах, куда затянуло его отчаяние.

– С того часа, когда человек произвел на свет детей, зная, что им суждено умереть, у него нет права впадать в отчаяние, – ответил Лоизос. – Тем самым он принял свою судьбу.

– Правильно. Только думаю я, что мы совершаем грех, – сказала тетя. – Страдание заводит нас намного дальше того места, которое дано видеть человеку.

– Были и такие люди, которые сами ослепляли себя. Однако и слепые они видели незримое.

– А другие люди как смотрели на них? – спросила тетя.

– Как на святых или на сумасшедших. Только в часы страшной нужды вспоминали о них и спрашивали их мнения.

– Вот видишь, Лоизос? Светом очей своих заплатили они за власть… Здесь никто не последует за нами, потому что мы собой не пожертвовали.

– Разве мало сделала ты для деревни?

– От излишков даже помещик дает.

– Ты всегда находишь верное решение, кира-Русаки.

– Только не всегда исполняю его!.. Хочу спасти этого сироту от злодейской пули, а затем поглядим, что я могу сделать для своей души.

– И это тоже долг, кира-Русаки: заботиться о невинном.

– Долг… Долг… Мало мне этого! Разве ты знаешь какого-нибудь отца или мать, которые пожертвовали бы своим ребенком ради многих людей? Вот кто мог бы указать мне путь.

– Ты забыла о Боге и Его единородном Сыне?

– Назови мне такого человека! Бог определяет его страдание.

– Были и такие люди, о которых ты спрашиваешь, кира-Русаки.

– Рассказывай мне о них, пока я не отрекусь от моей крови, которая удерживает меня в жизни!

Она повернулась и посмотрела на меня сострадательно, поскольку думала, что оставит меня беззащитным.

Однако это меня не опечалило. Я знал, что душа увлекает ее далеко, и жаждал увидеть, куда она ее увлечет.