Встретился ли я с ним или не встретился во время ночных прогулок? Не знаю! Как бы то ни было, едва начинало смеркаться, я постоянно ходил по улочкам. Это был час, когда те, кто был не в ладах с законом, бродили по деревне, скрываясь по закоулкам: одни шли к матери, чтобы сменить одежду, другие – к возлюбленной. При свете звезд взгляд мой неоднократно встречался со взглядом какого-то неизвестного парня. «Это был он? Узнал ли он меня? Почему он смотрел так свирепо?». Иной раз в голову мне приходила мысль пойти и стать у его дома. Но нет! Я не хотел, чтобы его мать была свидетелем. Она ненавидела меня, жаждала увидеть, как я лежу в луже собственной крови. От Михалиса я ожидал чего-то неизведанного, какой-то молнии, какого-то испытания – даже не знаю, как это назвать! Мое ожидание воодушевлялось какой-то невыразимой надеждой.

Я не слышал, чтобы кто-нибудь встретил его. Спускался ли он в деревню? Ходил ли к матери? Мы не слышали ничего, кроме ее угроз. «Готовь поминки своему любимцу! – передавала она тете. – С минуты на минуту прогремит выстрел, который пробьет его навылет!.. С этой смертью придет конец вашему проклятому роду!». И прочее, тому подобное… Тетя распустила слухи, будто поручила одним людям охранять меня, а другим – расправиться с Михалисом, как только увидят его. Даже жандармерия делала вид, что она начеку: после одного убийства она больше не могла притворяться несведущей и должна была вступить открыто в войну с горами. Этого не желал никто.

Однажды ночью мне показалось, что я видел его. Я проходил мимо развалин какого-то дома, когда услыхал вдруг шорох. Я притаился в темноте и увидел парня, который торопливо грузил на мула мешки, оставленные для него среди камней. Я не смог разглядеть ни лица, ни прочих примет, а видел только фигуру. Однако волосы вставали у меня на голове дыбом, когда я слышал стук патронташа и ружейного приклада о седло и от хруста камешков у него под ногами, когда он возвращался к животному. Это был парень лет около двадцати, высокий, с осиной талией, в критской одежде и сапогах, с головной повязкой, повязанной на клефтский манер[33]. «Это он! Он!» – мысленно говорил я себе, чувствуя, как меня пробирает холод. И в то же время я понимал, чувствуя и облегчение и огорчение, что глаза его видят в темноте не лучше моих: это был человек, а не архангел.

О, если бы он сиял и сверкал, как на иконе! Если бы он раздавал смерть при свете! О, тогда бы я бросился ему на меч, как когда-то в волны, желая найти маму. «Лучше убитым быть, чем издохнуть!» – крикнул бы я. При свете я удостоился бы доли встретить дорогих мне мертвых. А сраженный пулей труса я стал бы презренным трупом. Такой смерти я боялся. Однажды я видел, как ястреб ринулся к нам во двор и схватил когтями цыпленка. «Что ж ты не спас его, несчастный?!» – спросила меня тетя. «Спасать его?». Такая мысль даже не пришла мне в голову: я был потрясен его превращением! В другой раз я видел, как вороны разрывали мертвечину. Тогда я испугался. С тех пор мне случилось слышать несколько раз: «Прекрасная смерть!», «Позорная смерть!». Я заметил, что все люди умеют отличать смерть, благоухающую бессмертием, от смерти, смердящей гнилью…

– Что это ты ищешь ночью? – раздался голос у меня за спиной.

Еще не обернувшись, я уже понял, что это был Лоизос.

– Ангела Смерти, – ответил я.

– Прекрасные поиски! Только юные могут искать его.

– Почему же?

– Потому что юные не верят в его существование. Все их существо отрицает это.

– Но ведь и юные умирают.

– Юные разбиваются вдребезги от изобилия.

– Очень верное наблюдение. Когда я испытываю упадок в душе, я избегаю его… И боюсь его!

– В твоей власти быть всегда исполненным благородного порыва. Для этого довольно, чтобы ты не забывал о своем долге…

Мой учитель шел рядом в темноте. Я чувствовал, как молодость, которой он учил, бьет из него ключом. «А каков его долг?» – мысленно задал я сам себе вопрос.

– …а мой долг – пробудить твою душу к поэтическому творчеству.

«Достоин ли я? Почему он избрал меня?».

– …Я оказался в тупике, – продолжал он. – А в глубине тупика увидел я дверь, к которой была пригвождена голова Медузы. Однажды я наблюдал за детьми, которые беззаботно играли вокруг. «Если бы кто-нибудь из них сумел поставить здесь передо мной Статую, – подумал я, – она закрыла бы голову Медузы!».

– Но ведь голова Медузы все равно оставалась бы там!

– Это единственное, что дано человеку, – скрыть голову Медузы Статуей.

– Не знаю, понял ли я тебя правильно.

– Не имеет значения. И тебе тоже выпадет на долю что-нибудь такое, что просветит тебя.

Мы остановились у нашего дома. Чертополох только что получил свою охапку сена и собирался уходить в стойло к Каридасу. Тетина рука закрывала изнутри верхнюю форточку ворот. Лоизос легко прикоснулся к ней своей тростью.

– Можно зайти пожелать вам доброго вечера, кира-Русаки?

– Заходи! Заходи! – воскликнула она, открывая ворота.

– …Нет! – сказал Лоизос. – Ни одна война не заканчивалась весной. И в этом году мы тоже будем вдыхать запах мертвечины вместе с ее благоуханиями.

А благоухания весны уже были разлиты в воздухе и щекотали нам ноздри. Четыре лимонных дерева в глиняных кадках, напоминавших пифосы, расцвели в четырех углах нашего двора. Горные склоны уже благоухали дроком и кизиловым цветом.

– Стало быть, ничего доброго не возвестит нам кукушка? – спросила со вздохом тетя.

– Возвестит весну невинным! – ответил Лоизос. – Новые яйца уже белеют в ласточкиных гнездах, козлята и жеребята уже резвятся на травке, рыба плывет на нерест. Этого достаточно!

– А когда Господь воскреснет, что увидит Он в Мире Небесном?

– То, что оставил Он в Мире Земном, – несметных мертвецов.

– Ты обозлен на людей, Лоизос, – сказала тетя.

– Все в мире воскресает: мне хотелось бы увидеть, что и сердце человеческое следует этому закону.

– Не нужно терять надежды, – сказала тетя. – Ты ведь знаешь: я руководствуюсь снами, хотя толкованием сновидений не занимаюсь… Однажды, когда я сидела здесь под лимонным деревом, дремота одолела меня, и увидела я прекрасный сон. Все дома были прозрачны, и женщины внутри красили яйца. «Погляди-ка! – сказала я себе. – Несметное множество яиц красят в этот час во всем христианском мире. Несметное множество яиц красят, чтобы праздновать Воскресение!». Отвела я глаза от домов и увидела всюду на улицах двойную тесьму из цветущих деревьев – сирени, рожковые деревья, персики… Что значит этот сон?

– Ты будешь праздновать Воскресенье Христово там, где лучше, чем здесь. Деревня наша не успеет получить очищение за несколько дней, оставшихся до Пасхи.

– Если для этого нужно расстаться с вами, даже совсем ненадолго, лучше я останусь в деревне. Так уж устроен несчастный человек! Даже если Бог одарит его крыльями, он все равно предпочитает ступать по земле ногами. Он – словно муравей, который, почувствовав, как на спине у него растут крылья, говорит: «Пропал я!». Потому что знает, что крылья – это его смерть…

Когда она произнесла эти слова, я повернулся и посмотрел на нее. Лицо ее было словно изваяно из масличного дерева, глаза – черные и блестящие, как слюда. Особая дрожь (я уже и раньше видел ее, если вы помните) пробежала у нее под веком по щеке. «Она думает, что мы расстанемся, потому что я умру, – решил я. – Она разоденется и пойдет туда, где красят яйца, а я укроюсь землей…».

– О чем ты думаешь, Йоргакис? – спросила тетя так, будто это не она углубилась в свои мысли.

– Думаю о том, что мы расстанемся.

– И я о том же думала.

– А до расставания со мной никому и дела нет! – наполовину с упреком, наполовину шутя сказал Лоизос.

– Потому что ты удалился на чужбину, – ответила тетя. – Не уходишь и не приходишь, не прощаешься и не провожаешь… И тебя я тоже полюбила искренне, а потому и с тобой жаль расставаться.

Они переглянулись так, будто еще много чего могли сказать друг другу.

– Ты вспоминаешь тех, кто умирает? – спросила его тетя, и я увидел, что лицо ее вдруг стало совсем молодым.

– Смерть некоторых людей и заставила меня удалиться на чужбину.

– Куда же ты удалился? – спросил я в недоумении.

– Прости, Йоргакис, – ответил Лоизос. – Вопрос твой справедлив. Как-то я сказал твоей тете, что чувствую себя словно на чужбине, потому что не могу понять законов этого мира. Только и всего.

– Да, верно! Я слышал вас сверху.

Тетя втянула в себя понюшку табака и принялась чихать.

– Думаю сделать в моем похоронном платье складку и зашить туда табакерку, – сказала она с улыбкой. – Не могу с ней расстаться!

Я едва не задохнулся от смеха. Эта хитрая птичка вздумала сыграть шутку даже со Смертью!.. «Она говорит так, чтобы я не боялся смерти!» – мысленно сказал я себе, думая, что угадал ее мысли.

– Мне пришлось видеть многих коронованных покойников, – сказал Лоизос, отодвинув назад скамью. – Ни одна Корона не сияла так, как твоя табакерка!.. Один наш поэт воспел свирель, найденную на скелете короля. Но табакерка!.. Табакерка!.. Я завидую этому символу суетности!

Пятясь спиной вперед, он добрался до ворот, сотрясаясь всем телом от смеха.

– Всего ему самого лучшего! – сказала тетя, задвигая засов. – Что это на него нашло?