– Когда ты держишь меня в объятиях, – говорил я ей на рассвете, – мне кажется, будто я пребываю в оковах. Только это мое заключение мне желанно.

– Молчи… Я дам тебе ключ: спрячь его в карман… Или еще лучше, дам тебе железную траву, которая открывает все замки, рушит все стены и разбивает всякое железо.

– Разве есть на свете такая сильная трава?

– Есть! Есть! Очень часто можно видеть, как лошади, которых отвели пастись с железными путами на ногах, носятся свободно по лугу. Это потому, что путы их прикоснулись к железной траве и сразу же порвались.

– А ты где нашла железную траву, моя Лампидуса?

Я спрашивал про это, потому что мне нравилось слушать ее сказку. Всю мою жизнь я искал сказки. Но в то время я засыпал с их Матерью.

– Где я ее нашла? Взяла я глину и камни и построила стену вокруг детенышей ежика. Тогда ежик пошел и нашел железную траву, прикоснулся ей к стене и вызволил своих деток. А я подскочила и выхватила железную траву у него изо рта!

Да! Я любил сказки! Однако в траве, сокрушающей железо, нужды мне не было.

– Не верь мне, моя Лампидуса! Я только делаю вид, что хочу приходить в твои объятия и уходить из них, тогда как в действительности жажду утонуть в них. Это – глубины моря, к которым я стремился!

– Ты говоришь так, но сам в это не веришь. Я ведь вижу, как ты вскакиваешь с постели каждое утро!

Это была правда. Я никогда не забывался настолько, чтобы сказать: «Боже! Сделай так, чтобы не кричал петух!». Едва завидев, что окошко прорисовывается из темноты, я вскакивал на ноги, чтобы, перепрыгивая с террасы на террасу, вернуться в мою комнатку.

Лампидуса огорчалась из-за этого, хотя и требовала в начале нашей любви, чтобы я проявлял благоразумие. Она садилась на постели и распускала по плечам свои волосы. Вместе с рассветной мглой через окошко проникало благоухание сиреней, которые расцвели, обманутые запоздалым летом. В какое-то мгновение я почувствовал слабость в коленях. «Смогу ли я уйти из моей золотой клетки? Или солнце застанет меня здесь?». Я склонялся над ней, вдыхал запах ее волос.

– Ты ли – Красавица Мира?

– Я – Отрекшаяся… Не уходи, даже если нас застанут в объятиях! Теперь время для поцелуев.

Желала ли она узнать меру своей силы? Испытывала ли она меня? Ее узорчатые глаза были полны слез.

На другой день было то же самое. После трудов любовных я воскликнул, что желаю утонуть в море, в котором она обнимала меня. Лампидуса меня утешила:

– Не бойся! Не бойся! Я не позволю тебе утонуть. Я возьму тебя себе на спину, как дельфин, и вынесу на берег… Куда ты хочешь, чтобы я отвезла тебя?

– Хочу, чтобы ты снова бросила меня в море. Вот чего я хочу!

Однако, видя, как я собираюсь уйти на рассвете, она жаловалась:

– Есть у тебя забота, мой желанный, с которой ты засыпаешь. Я у тебя с одной стороны, забота – с другой. Ты – как март, у которого две жены: одна – красавица, но бедная, другая – дурнушка, но богатая. Спит он между ними, и как посмотрит на красавицу, смеется, как посмотрит на дурнушку – хмурится.

– Чем ты недовольна, моя Лампидуса? Пока на небе звезды, ты держишь меня в своих объятиях. Мало тебе этого?

– Хочу, чтобы солнце видело нас в объятиях друг у друга!

Я еще не знал, говорит ли она это искренне или только подразнивает меня.

– Хочешь, чтобы люди узнали о нашей любви? Чтобы я стал ее глашатаем?

– Нет, этого я не хочу. «Любим ты втайне от людей и явно в моих мыслях…». Я хочу, чтобы наша любовь была такой, но вынуждена делить тебя с дневным светом. Не могу этого вынести.

– Разве я расстаюсь с тобой? Среди маслин я следую за тобой, как тень…

Я открывал дверь каморки и исчезал в темноте с тяжестью на душе. «Чего желает моя Лампидуса? Чтобы я умер в ее объятиях? Ну, так умру! Если мне готовят смерть, так почему же не умереть так, как хочет того моя желанная?».

Ночью я говорил ей о моем решении:

– Затяни свои волосы петлей вокруг моей шеи и задуши меня!.. Я должен умереть…

– Ты говоришь так, но сам в это не веришь, – снова отвечала она, как и раньше. – Ты уходишь в мир и срываешь плоды его, словно красное яблоко. А пустое пространство, которое ты оставляешь, насыщаясь, ты называешь своей могилой.

Слова ее заставляли меня задуматься. «Желаю ли я умереть? Отрекся ли я от мира? Нет, не отрекся! Она это правильно поняла. Чем больше ем я яблоко, тем больше отвращаюсь от смерти!».

С каждой ночью я все больше чувствовал, что пустое пространство, которое я оставлял собственными зубами, когда-нибудь выведет меня к свету. Ночь должна была потерять меня, а день получить. Моя Лампидуса была права в своих упреках. Наступит ли время, когда она будет обладать мной всецело?

Какой была моя доля? Я закрывал глаза, пытаясь разглядеть это внутри самого себя, но не видел ничего…

– Думал ли мой любимый о том, что близится время, когда я должна уехать? – спросила меня однажды ночью Лампидуса.

– Думал ли я о том?!

Я притворился, будто только об этом я и думал. Однако мысль эта не пришла мне в голову. Разве младенец думает, что мать отлучит его от груди, которой он питается?

Тем не менее, день нашего расставания приближался. Когда я изредка думал об этом, мир вокруг меня покрывался мраком. «Последую за ней, куда бы она ни пошла! Стану землей, по которой будут ступать ее ноги. Стану источником, из которого она будет пить холодную воду!». Вот что говорил я себе. Однако, думаю, я никогда не забывался целиком, чтобы сказать себе самую простую вещь: «Пойду к тете и признаюсь, что я решил жениться на Ангелики». А о том, что любовная тоска одолела меня, и не думайте! Каждое утро, когда я шел грузить маслины, песня моя летела к самому небу.

– Ты поешь, словно охрипший петушок! – сказала мне как-то раз тетя во время полдника. – Издаешь какие-то крики!.. Ты ведь уже не ребенок.

Последние слова она сказала так, будто уже знала, в какой мастерской меня сделали мужчиной.

– Разве плохо, что я пою? – спросил я.

– Мне от этого не плохо. Только смотри, чтобы о ней не пошли толки.

«Значит, и это ей известно?».

Я почувствовал, что щеки у меня пылают. Стало быть, она страдала за меня: какое у нее было сердце, вы уже знаете!

– Человек поступает по-человечески, – сказала тетя. – От этого никому не уйти… Только надо жалеть женщину: она создание слабое.

Я схватил ее руку и поднес к своим губам. Тогда я впервые поцеловал ей руку: раньше я целовал ее в щеки. В глазах у меня помутнело.

– Ну, будет тебе, будет, мужчинка мой, – пробормотала тетя. – Это Бог так сотворил.

Ее слезы падали крупными каплями на мои руки.

– Что со мной будет, тетя, когда она уедет?

– Спроси про это Лоизоса. Он лучше меня знает, куда ведет тебя судьба… Но страдать ты будешь! Кто спал с нера́идой, не может больше иметь дела с женщинами.

– Тогда обвенчаюсь и не буду расставаться с ней никогда!

– Ты что – шутишь? Разве на нераидах женятся?

– Разве ты сама не рассказывала мне, что Александр Великий женился на нера́иде?

– Рассказывала. Поэтому он и потерял свое царство.

– А мне что терять, тетя?

Я решил, что доводы мои сильнее.

– Об этом спроси Лоизоса: он побывал в разных странах и городах, про которые я и не знаю.

– Неужели ты хочешь, чтобы я страдал?

– Ты уже не мальчик. Это и значит быть мужчиной. Страдание приведет тебя к Богу.

– Но я ведь еще ничему не научился.

– Так и Адам говорил Еве, когда их изгнали из Рая. «Я не умею трудиться, не знаю ремесел». «Научишься! Научишься!» – ответила та ему. «Ну, вот, потеряли мы Рай!». До того самого часа и они тоже были детьми.

Я понял, что пускаться в рассуждения с этим богословом бесполезно.

– Стало быть, спросить Лоизоса?

– Возьми себя в руки и спроси его. Однако прежде пусть девушки уедут. Завтра утром приедет погонщик и увезет их.

– О, я этого не вынесу!

– Вот что я тебе скажу! Под ружейным прицелом за женщинами не плачут. Разве не говорила я тебе, что Смерть держит светоч и светит нам? Теперь пора тебе увидеть путь, освещенный этим светом.

Ноги больше не держали меня. Все перенесенное до сих пор я вдруг почувствовал тяжестью на сердце. Позади меня была одна жизнь, впереди – другая. «Спасения нет! – подумал я. – Я – мужчина! Вот что значит быть мужчиной: уметь встретить свою судьбу».

Что я – мужчина, говорил я и раньше, если вы помните, – после сражения с осами. Тогда, сказав это, я расплакался. А теперь я почувствовал, что тело мое как камень.

Я испытал это чувство два раза – только два раза, когда я действительно забыл про смерть.

– Я – мужчина. Знай это, тетя, – сказал я.

– Бог испытает тебя всем, что способен вынести мужчина!.. А я буду смотреть на тебя оттуда, где буду находиться, чтобы душа моя радовалась!

– Пусть Бог испытает меня! Только я не хочу потерять тебя.

– Разве ты можешь потерять меня, мужчинка мой? Разве можно потерять жизнь, которую мы прожили?

Она сказала что-то, воспринятое мной в ту минуту как прощание.

Я пристально посмотрел на нее, поскольку научился смотреть в такие часы на людей, которых любил. Душа моя запечатлела ее образ, как сургуч запечатлевает оттиск печати.

«Если злодейская пуля не сразит меня, – дал я мысленно обет, – я сделаю так, что весь мир полюбит эту женщину!».

Я начинал понимать миссию, которую предрек мне Лоизос. Пришло время прорастать зерну, посеянному им в моей душе: оно было погребено и умерло во плоти, но теперь стало ростком.

«Если злодейская пуля не сразит меня, – мысленно продолжал говорить я себе, – я увижу, как этот побег растет, наливается и дает плод… Мир вокруг меня голодает!.. Я дал великий обет, Ты это слышал, Боже!».