Мы уже собрались отправиться к маслинам, когда в дом к нам вошел Антонис, землепашец. Тетя отправила его спозаранку пахать поле, на котором предстояло произвести посев. Это был первый раз, когда она наняла его вместе с его волами, поскольку старик Фотис с тех пор, как сына его забрали на фронт, не поспевал вспахать даже собственную землю. Увидав, что Антонис вернулся преждевременно, тетя перепугалась, как бы не случилось чего со скотиной.

Нет, со скотиной ничего не случилось. Только вот, когда пахарь принялся разворачивать какую-то груду камней, он обнаружил человеческий скелет, разложившийся от времени. Тетя знала об этих камнях, которых никогда не трогала, потому что они находились с краю, там, где никогда не проходил плуг.

– Должно быть, это – анафематарий! – испуганно сказал пахарь.

Анафематарий – это груда камней, набросанных на месте убийства, чтобы скрыть его и заклясть. Такие нагромождения можно встретить всюду на острове.

– Да хранит тебя Бог от несчастья! – сказала тетя. – С чего это тебе вздумалось, злополучный, пахать там, с самого краю? Столько лет пашем, а камни брали только, чтобы сложить иногда в кучу.

Тетя не стала скрывать своего расстройства, тем не менее мы вместе с Антонисом отправились в поле. По дороге язык у него совсем развязался. Глаза его видели множество вендетт, когда вражда переходила по наследству из поколения в поколение. Он знал семьи, где остались только женщины: даже дети были вынуждены либо расплатиться за кровь своими жизнями, либо переселиться на чужбину, спасаясь от смерти.

В ушах у меня гудело. Снова возвращался страх, что меня могут убить… Вдали, на расстоянии многих дней и ночей пути, незнакомый мне парень поклялся прикончить меня. Я почти забыл о его угрозе, потому что она шла издали, но довольно было появиться скелету, чтобы напомнить о моей обреченности. Тетя была обеспокоена не меньше. Находка пахаря была для нее дурным предзнаменованием.

Когда мы остановились у костей, самообладание сразу же снова вернулось к тете. Она поспешно осмотрела череп и ребра, словно пыталась обнаружить след от пули или ножа, а затем стала загребать землю мотыгой, чтобы скрыть скелет. Антонису тетя велела сложить камни так, как прежде, и послала к отцу Яннису сказать, чтобы тот пришел, когда сможет, прочитать молитву.

Однако гвоздь остался у нас в сердце. «Кто этот убитый? Сколько лет пребывает он в земле?». Никто никогда об этом не узнает! А груда камней будет возвышаться у нас на поле напоминанием о моей доле. Где-то уже была отлита предназначенная мне пуля. Свинец искал меня, не удовлетворяясь другим телом.

– Не огорчайся, тетя! Война косит людей. Кто знает, не сожрали ли уже Михалиса стервятники?

Я сказал так, чтобы себе же придать мужества, только тете это не понравилось.

– Боишься, бедняга? – ответила она. – Не огорчайся! Мы ведь про то уже говорили: тебя – камнем, а ты – хлебом. Иначе Бог от тебя отвернется.

– Я и не боюсь. Об их угрозах я и вовсе не думаю…

– Знаю… Знаю… Только бояться – не стыдно. Жизнь – только одна… Поживем – увидим: пути Господни неисповедимы. В сердце моем вижу я для тебя долгую жизнь, а для меня – прекрасную смерть.

– Ты, тетя, утешать умеешь. Только скажу тебе сущую правду: не боюсь я!

Я не лгал. Едва повернувшись спиной к груде камней, я тут же забыл про нее. Красота утра очаровала меня. Безмятежность пустынных мест вошла в мою душу. Земля, по которой мы шли под покрытыми плодами масличными деревьями, была мягкая, каменные заграждения сверкали после дождя, то тут, то там виделись цикламены и небольшие лилии. Оглядевшись раз или два вокруг, я увидел селение, из множества дымоходов которого поднимался дым: я знал, что хозяйки стряпают у домашнего очага, и чувствовал носом запах их стряпни. В дороге мы то и дело жевали плоды земляничного дерева, а в мешке у нас были хлеб и еда, которую мы несли, чтобы разделить ее с тремя прекрасными девушками… Разве могла Смерть сыскать хоть малейшее отверстие в обволакивавшей меня непроницаемой оболочке?

Мы прошли еще несколько шагов. Тетя сорвала смокву с чужой смоковницы, однако плод оказался невкусным из-за дождя, и тетя не стала есть его, а оставила разломанным на камне для птиц. Дальше она остановилась у сада полюбоваться цветущими деревьями мушмулы, а также гранатовыми и айвовыми деревьями, на которых уже висели плоды. Сад был окружен пышно разросшимися миртовыми деревьями, разукрашенными плодами. В воздухе стояло благоухание. Я повернулся к тете, желая что-то сказать, но увидел, что глаза у нее заплаканы. Щеки ее блестели от слез и все же – невероятно! – улыбались, округлившись, словно набухшие гранаты. Ее тоже захватило дыхание жизни: это было видно по ее плачу-смеху, по беззаботности, с которой она шла широким шагом по дороге.

Мы прошли мимо укутанной утренней мглой водяной мельницы с наполненным водой лотком. Мельник бросил зерно в воронку и оставил мельницу работать. Сам он взобрался на увитое лозами дерево, собирал там крупные, как спеленатый младенец, гроздья и складывал в небольшие мешки, чтобы их не поклевали птицы. Внизу шумело колесо, а все вокруг пылало алым цветом земляничных деревьев и шиповника. Казалось, будто человек повис над парами и огнями, словно какой-то оборотень. Тем не менее, мельник узнал нас и крикнул, чтобы мы остановились передохнуть и полакомиться гроздьями с его виноградника.

– Спасибо, Панагос! Мы идем к маслинам: начали уже сбор, – ответила тетя.

– Хорошего вам урожая! – ответил тот, становясь на более высокую ветку.

Когда мы пришли, девушки собирали упавшие плоды. Хотя в тот день они были в рабочей одежде, тем не менее все три показались мне еще красивее. Три или четыре наполненных мешка уже стояли поодаль, у ствола дерева, к которому был привязан Чертополох, и дожидались носильщика.

После приветствий и изъявлений радости девушки подняли меня на развилину дерева, откуда я стал сбивать шестом спелые плоды. На мое крестьянское платье они не обратили внимания: для них такая одежда не была чем-то необычным. Девушки расстелили под деревом рогожу и оставили меня трудиться одного. Тем не менее, я заметил, как они тайком разговаривают о чем-то с тетей. «Должно быть, рассказывает им про скелет, – подумал я. – Теперь и им известно, что я обречен».

Тетя подошла к дереву и принялась давать мне наставления:

– Ударяй так, чтобы дереву не было больно, сынок! И не лишай его всех плодов! Оставь немного, чтобы оно не печалилось… А когда доберешься до орла (так называлась пышно разросшаяся ветка на верхушке дерева), срежь его вместе с плодами: повесим его на иконах.

Сделав так, как она меня учила, я оборвал до конца первое дерево. Девушки подошли к нему собрать в мешки сбитые плоды. Я спрыгнул на землю и немного задержался подле них, чтобы перекинуться парой слов. И им хотелось того же!

– Скажи нам, Йоргакис, кто из нас троих – самая красивая! – сказала вдруг Калица.

На минуту я замешкался, будто раздумывая.

– А я-то думала, что ты обратил на меня особое внимание еще со вчерашнего вечера! – с упреком сказала Ангелики.

Я повернулся к ней и посмотрел на нее взглядом, исполненным благодарности: она избавила меня от моей робости. И я сказал то, о чем мне хотелось кричать с вершины дерева:

– Ты и сама знаешь, что ты – самая красивая! Все это знают!

– Нет! Нет! Многие считают, что самая красивая – это я! – возразила Гарифаллья.

Я посмотрел краем взгляда, где находится тетя, чтобы знать, слышит ли она нас.

– Все вы красивы, красавицы писаные, но Ангелики – сущий ангел небесный!

– Приду к тебе однажды ночью и заберу душу твою! – сказала она, но тут же, как я заметил, раскаялась в сказанном.

«Тетя рассказала им, что я обречен, – решил я. – Об этом она подумала и нехотя выказала это».

– Хорошо было бы, если бы ты забрала мою душу, – ответил я. – Поглядим только, успеешь ли?

Она посмотрела на меня очень спокойно, не сказав ни слова, но мне показалось, что в глазах ее я прочел некое обещание.

Я отвязал Чертополоха от маслины и поставил его между мешками. Ангелики, которая была самая крупная, подошла, чтобы помочь мне грузить.

– Не бойся убийцы, Йоргакис! – сказала она участливо, взяв меня за руку, которая лежала поверх седла. – Собака, которая лает, не укусит.

– А я и не боюсь!

Я с чувством пожал ей руку.

– Не забывайся, на нас смотрят! – сказала она, но руки не отняла.

Хорошо, однако, что она предупредила меня: я ведь был готов стать перед ней на колени! Я прошептал:

– Ты сияешь, как лампидуса!

О лампидусе я слыхал от тети: это был волшебный цветок, обращающий в золото все, к чему только он прикоснется, и сияющий в ночи высоко в горах. Видать, Ангелики тоже знала об этом, потому что я увидел, как она обрадовалась.

– Если будешь благоразумным, – сказала она, нежно пожимая мне руку и потупив взгляд в землю, – я приму тебя в мои объятия. Твоя тетя рассказала нам, что тебя собираются убить, и я тебя полюбила.

Губы мои дрогнули.

– Лампидуса моя! – сказал я тихо, но вложил в это слово всю мою душу.

– Когда нужно, следует быть благоразумным. Постарайся, чтобы никто о том не догадался, и приходи ко мне ночью. Где моя комнатушка, ты знаешь.

Мы закончили погрузку. Она повернулась и ушла к своим подругам, а я погнал Чертополоха между деревьями, хлопая его ладонью по крупу. Должно быть, мои удары оказались сильнее, чем нужно, потому что осел качался так, что седло едва не свалилось.

– Нет, я на тебя не сержусь, – тихо сказал я ему. – Я разыгрываю из себя строгого, чтобы другие не догадались о моей любви. Прости меня!

Мы вышли на тропу. Теперь нас уже не видели. Я обнял Чертополоха и стал целовать его с обеих сторон в морду, восклицая:

– Лампидуса моя! Лампидуса!