Дни стали короче, а свет стал медового цвета. С виноградных лоз во дворе время от времени отрывался лист и падал, покачиваясь на лету, наземь. Между камушками, покрывавшими двор, зеленел мох, цветы базилика в горшках увядали: выпустили сначала белые цветочки, а затем дали черные семена, которые означали их смерть. Тетя поднялась на верхнюю террасу дома, покрытую глинистой землей, и посыпала ее солью, чтобы терраса не поросла травой и не дала трещин. Время от времени до слуха моего доносился ружейный выстрел: охотники выходили на перепелов. Слышно было и стук молота кузнеца, который открыл кузницу и принялся за починку земледельческих орудий. В воздухе разносились запахи винокурения: в котлах варили ципуро[28]. На скотных дворах сильнее пахло навозом. Вороны летали с ужасным карканьем над деревней утром и вечером. Бабочки, дотоле порхавшие вокруг нас, почувствовали, что крылышки у них мерзнут, и прильнули к стенам: пришел их час. В ямках, где собиралась вода от первых дождей, купалось множество воробьев. Небо над всем этим смеялось: северный ветер сметал облака.

– Ах, как красиво, тетя! – говорил я, вздыхая, потому что солнце приятно грело мне голову.

– Это ведь осень! Ласковая осень! – отвечала тетя, чистя в переднике зеленую фасоль перед тем, как варить ее.

Летом мы про такую еду позабыли. Но вот снова пришла пора черпать ложками из глубоких тарелок и пить вино, чтобы согреться. Пора, когда едят вареное сусло с ячменным кренделем, пироги с медом, собранным из пасек. На арбузы, которым мы утоляли жажду в жаркие дни, никто теперь даже не смотрел: тетя закатила их себе под постель. Зимние овощи она повесила на средней балке, перевязав их крест-накрест канатным волосом.

– Это, сынок, прекрасная осень! Со дня на день сельчане начнут собирать маслины. Девушки уже готовятся, готовятся и землепашцы с волами!

Тетя наблюдала, как земледельцы готовятся к работе, и душа ее радовалась. Земля была для нее живым существом: она мерзла, разогревалась, неистово желала посева, страдала от родовых мук… Земледелец то и дело приходил ей на помощь: когда пахать и сеять, когда жать и собирать урожай.

– Собирайся, Йоргакис, пойдем поглядим на мельницу, не протекла ли крыша. А затем поставлю горшок на огонь.

«Мельницей» она называла заброшенную маслобойню, на которой она размещала каждый год сборщиц маслин. Это был окруженный стенами двор с каморками по обеим длинным сторонам и амбаром посредине. В старые времена здесь давили маслины, но с тех пор, как тетя овдовела, «мельница» стояла без работы.

Она отпирала одну каморку за другой и смотрела, не протекает ли где-нибудь крыша. В каждой каморке был каменный выступ, скамья и подставка для кувшинов – монашеский инвентарь! Внутри едва могли поместиться два человека.

– Вот увидишь, как все это украсят мои дочки, когда придут сюда! Покроют выступы коврами, поставят кувшины на полки и защебечут, как канарейки.

Каждый год осенью с высокогорных сел приходили девушки помогать собирать маслины. В их местах маслина созревала позднее, и поэтому они могли еще работать по найму. Заработок шел им на приданое, а иной раз они даже выходили замуж и обустраивались в нижних селениях. В большинстве своем они были состоятельные, иной раз даже из лучших семей, однако не считали постыдным работать за еду и деньги, если рабочие руки требовались.

– Когда они придут, тетя?

– С минуты на минуту увидишь, как они подъедут на мулах. Знают, что я их дожидаюсь.

– А сколько их?

– Трое. Видишь, как я им каморки выбелила? В женские годы собирается больше.

Я осмотрел двор вокруг, испытывая сильное любопытство.

– Все время одни и те же приезжают, тетя? Как их зовут?

– Одни и те же, сынок, пока не придет им время выйти замуж… Одну зовут Ангелики́, а двух других – Кали́ца и Гарифаллья́.

– Хорошие девушки, тетя?

– Хорошие? Замечательные!.. Совсем другой породы, чем здешние. В горах женщины и мужчины становятся крупнее наших.

– А красивые они?

– Сам увидишь… Ангелики затмевает солнце, где только появится. Только вот беда ей приключилась, бедняжке.

– Что с ней сталось, тетя?

– Молодца, которого она любила, убили на войне. Она тайком пошла следом за ним, без отцовского благословения, а теперь родные не желают знать ее.

Я хотел было спрашивать еще, но тут мы услышали топот приближавшихся мулов.

– Слышишь? Это они!

Догадаться, что это именно они, было нетрудно: мулы были только в высокогорных селениях: Реквизиционная комиссия оставила их, потому что осликами там не пользуются.

Тетя распахнула настежь ворота и подняла руки, приветствуя своих дочерей.

В тот же вечер они ужинали вместе с нами. Тетя накрыла стол красивой скатертью, которую сама расшила, а посредине поставила кувшин с цикламенами. Цветы на сельском столе – явление очень редкое, но мы же устроили прием! А может быть, тетя поставила их, чтобы дом наш не выглядел погруженным в траур.

Первой вошла Ангелики. Увидав ее впервые утром, я был ослеплен и не успел разглядеть ее как следует. Теперь я видел ее лучше. Это была девушка высокого роста, с сильными ногами, спокойным челом и медвяно-золотистыми волосами, ниспадавшими на спину шелковыми косами. Глаза у нее были цвета моря, словно и сами восхищенные собственной красотой, а щеки – свежи, с розовым свечением, как перламутр.

Не помню, каким был ужин, и вообще прикоснулся ли я к нему. Я сидел во главе стола, напротив тети, а Ангелики – справа от меня. Что было сказано во время ужина, я даже не помню. Меня окутала некая тишина, словно изливавшаяся от тела девушки, тишина, которую не могли нарушить разговоры: тишина, как в глубине моря или, может быть, в лоне матери. Я забылся, глядя на волну, образованную ее грудью и скрещенными на переднике руками, когда тишина эта объяла меня. Девушка окончила ужинать, отодвинула стул назад и смотрела издали и прямо, словно царица на троне. Руки ее отсвечивали, как и щеки, а пальцы были белы и изящны. Ноги ее скрывались под скатертью. Я чувствовал, как их тепло, идущее из-под стола, ласкает мои колени и бедра. Я погрузился в восторг созерцания. Я не слышал ничего вокруг, не думал ни о чем. Время застыло каплей меда, которая пыталась упасть, но замерла.

Я пробудился от хохота других девушек.

– Вот что такое затмение!.. Молодец, девушка!

Слова эти произнесла Калица. «Это она обо мне?». Я подарил ей взгляд – первый, на который я был еще способен. У нее были черные кудрявые волосы и игривые глаза под сходящимися бровями.

– О чем ты думаешь, Йоргакис? – спросила, посмеиваясь, тетя.

– О том, что ты сама сказала: затмевает солнце, где только появится!

Все засмеялись от сердца и нашли слова мои удачными.

– Поглядите на него! – сказала Калица. – Хорошо видит! И говорит, как мужчина!

– Он совсем уже не маленький! – сказала тетя. – Будет работать с вами – таскать маслины… Только помогайте ему, когда будет грузить.

«Неужели? Я отправлюсь вместе с ними в масличную рощу? Буду таскать плоды, как другие парни?». Мне об этом ничего не сказали!

– Ангелики, дочка, – сказала тетя. – Довольно сидеть, задумавшись! Очень хочется услышать твой голос. Споешь нам, как в прошлом году?

– Ах, матушка, песни мои река унесла.

– Нет, грех отказываться!.. Спой нам хотя бы ту песню, где говорится про Солнце и девушку. Я обещала спеть ее Йоргакису, да не помню слов.

Без какой-либо заминки Ангелики, широко раскрыв глаза, спела песню идущим глубоко из груди голосом:

Она спела песню так, словно рассказала о себе самой, словно нашла в словах песни соответствие своей злополучной судьбе. И другие, должно быть, восприняли песню так же, потому что продолжали хранить молчание и только смотрели сострадательно ей в глаза.

«Ах, свершилось над ней проклятие матери Солнца», – мысленно сказал я себе, думая о судьбе тех, кто отличается от других.

– Вот видишь, Йоргакис, бывает, что и Солнце иногда сбивается с пути? – сказала тетя.

– Что это ты утешаешь его, кира-Русаки? – спросила лукаво Калица. – Расскажи нам про его заблуждения… Нет уж, расскажи нам!

– А ничего особенного и не было. Оделось однажды Солнце по-крестьянски, и приключилось с ним то же, что с попом, которого одели по-арванитски.

– Теперь уж ты, матушка, расскажи нам сказку, – воскликнула Ангелики.

Все они показывали своим видом, что сказка эта им известна, и ожидали услышать ее снова с улыбками на устах.

– Жил-был однажды поп, – начала тетя, – имевший обыкновение ложиться вздремнуть в полдень в тени орехового дерева. Случилось, что проходили там какие-то арваниты. Как увидели они спящего попа, один из них и говорит: «А не одеть ли нам его, ребята, по-арванитски? Посмотрим, что он будет делать, когда проснется!». Сказано – сделано! Сняли они с попа рясу и одели в свое платье – зипун, фустанелла, влашские носки, царухи[29]. Надели на него пояс с пистолетом, а на голову – заломленную феску… Проснулся поп и нащупал рукой пистолет. Посмотрел он ниже – фустанелла, царухи! «Что ж это такое? Неужели я не отец Манолис? Может быть, я – один из тех сорока арванитов, которых повстречал утром у источника? Должно быть, таков я и есть! Сон меня одолел, а мой отряд взял и оставил меня в чужой деревне… Да вот и они! Стоят здесь и меня дожидаются… Только пересчитаю-ка я их, и если окажется их тридцать девять, значит: я – один из них». Пересчитал он их быстренько: тридцать девять! Ни одного лишнего! Встал тогда поп и пошел с ними…

Девушка засмеялись. Засмеялся и я вместе с ними. Тем не менее, на тетю я смотрел с укоризной: знала ведь она, что я нарядился в одежду Левтериса, но мне про то не сказала! Хитрая она была пташка, все знала!

– А теперь твой черед, Гарифаллья! – сказала тетя.

Гарифаллья была изящная и тоненькая, как цыганка. Лицо чернявое, глаза голубые, губы темно-лазоревые, словно железом выжженные. Единственная из трех девушек, носившая серьги.

Она тоже рассказала сказку про осла, которого хотели съесть вол и лиса, когда все вместе плыли они по морю. «Нужно судить тебя, куманек, – сказали они ослу. – Ты ведь съел лист салата без масла и уксуса. И как мы только не утонули во время этого плавания?». Прежде, чем позволить им съесть себя, как того требовало правосудие, осел сказал: «Хочу оставить вам в наследство клад. Только, чтобы найти тайник, вам нужно хорошенько изучить дорогу, которая отмечена у меня на подкове». Нагнулись звери, чтобы рассмотреть подкову, а осел лягнул их так, что упали они в море…

На сердце у нас полегчало, как услышали мы, какую шутку сыграл невинный со своими судьями. Даже у Ангелики исчезла с лица печаль.

– Ну, что скажете, дочки? Не довольно ли на сегодня? – спросила тетя. – Нарассказывали сказок на целых сорок дней!.. С завтрашнего дня – за работу!.. Приду к вам под маслины вместе с Йоргакисом. Уложите плод в мешки, а дальше уже его забота.

– Он что, действительно, будет таскать их? – спросила Ангелики.

– Конечно. С вами будет. С завтрашнего дня оденется по-крестьянски. Про то уж было сказано. Приключилось с ним то же, что и с попом.