Было бы хорошо, если бы я мог участвовать в кражах ежедневно, чтобы отвлекаться таким образом от мыслей: мертвые не оставляли меня в покое. Чаще всего являлась мне во сне мама. В большинстве случаев она была одета как Богородица – в темно-синее платье с золотой тесьмой на узких рукавах и красный мафорий. Однако в заблуждение это меня не вводило, я знал, что это была мама: лицо ее сохраняло свою бледность.

«Где ты? Где ты?» – кричал я, хватая ее за край одежды.

В этом движении не было больше вопроса, любит ли она меня, как в те дни, когда она была жива: мне достаточно было узнать, где она находится. Там не любят: это я знал. Там забывают живых!

Однако мама так никогда и не ответила. Она приходила с таким видом, словно ей уже надоело слышать, что я зову ее, а она не может сделать ничего больше.

Аид молчалив. Это я узнал и от Алики. Она являлась мне в костюме амазонки с красным знаком, наподобие звезды, на лбу. Мама лишилась всей крови в момент своей смерти, а кровь Алики излилась из этого места, обагрив мелкие камешки. Я дважды видел, как проточная вода разносит кровь, окружая ей церковь и деревню!

«Алики! Где ты?!» – кричал я и ей в тех редких случаях, когда она являлась в мои сны.

Если бы она дала знать, что слышит меня, я спросил бы, встречаются ли друзья снова в аиде. Но ее уста были сомкнуты, а лицо задумчиво.

Тетя видела, что каждый раз утром я спускаюсь из своей комнатки с грустным лицом. Она знала (разве могла она не знать?), что во сне я видел моих любимых умерших.

– Не кручинься, сынок. Грусть твоя спускается в потусторонний мир и тревожит души… Не нужно тревожить их! Им ведь нужно проходить по Мосту-Волосу, который все дрожит и качается. Те души, которые не смогут пройти по нему, падают в протекающую внизу реку… Улыбнись, сынок! Полюби новый день и подари его кому-нибудь из близких тебе усопших. Так возрадуется душа его.

– Что же мне делать, тетя? Как подарить ему этот день?

– Посмотри на меня! Я ухаживаю за моим приемным сыном и радую тем самым душу моего родного сына… Думаешь, я забыла о нем после того, как они сняли свои шатры, и я не могу больше выказывать ему сострадание? Вот увидишь, он вернется: я видела его во сне… И ты поступай так же! Пожалей какую-нибудь мать, утешь сироту!.. Пойди по домам: может быть, какая-нибудь злополучная захочет, чтобы ты написал для нее письмо?

Однажды утром я постучался в один из домов. Это был дом Алых Губок. Я знал, что ее мать, вдова, каждый день спозаранку уходит к Лоизосу убирать и готовить, а дочь ходит туда в полдень прислуживать. Я знал, что дом их был одним из немногих, из которых не забрали никого на войну. Однако когда Алые Губки отворила, я спросил:

– Не желаете, чтобы я написал для вас письмо?

– Конечно! Желаем! Заходи.

Она шла впереди, я – следом за ней. Она была все еще в рабочей одежде, с голыми ногами, на которых вместо туфель были деревянные башмаки. Юбка оставляла открытой тыльную часть колена – ту, где нога сгибается, образуя полную теней ямочку.

Я сел на стул.

– Иди-ка сюда! – сказала она, указав мне на каменный выступ, покрытый какой-то тряпкой. – Разве так поступают? Куда это ты пропал?

– Куда мне пропадать? Виноград собирали.

– Ты носил или давил?

Она смотрела на меня не то с укоризной, не то с угрозой.

– Разве ты не знаешь, что поцелуй – это обручение?

– Что ты имеешь в виду? Мал я еще, чтобы жениться.

– Да разве тебе говорят о женитьбе? Речь идет о том, чтобы погасить огонь, который ты зажег.

– Я?

– Известно ли тебе, что ты – вылитый Левтерис?.. За исключением мужества!

– Разве ты меня пробовала?

– Именно это я и пытаюсь сделать, глупыш!

Сказав это, она привлекла меня к себе. Голова моя оказалась у нее на коленях. Ей было достаточно наклониться совсем чуточку, чтобы покрыть меня грудями. Она сплела руки у меня на шее, на яблочке, чтобы я не мог подняться, и прильнула своими губами к моим.

Я сильно укусил ее, чуть не разорвав ей губы.

– Ах, ты так?!

Она принялась кусать меня всюду, куда только успевала дотянуться, – в щеки, в губы, за уши. Я решил, что она сожрет меня живьем. Мне удалось вырваться из ее петли и бросить ее навзничь на постель. Этого ей только и нужно было! Она задрала юбку выше колен и зажала меня там, внутри.

Я чувствовал ее больше по запаху, чем видел: в глазах у меня помутнело. Ее благоухание кружило мне голову на сотни ладов: она пахла, как хлеб, извлекаемый из печи, как красный перец на жаровне, как мыльный раствор в сушилке. То, что было в моих объятиях, была не женщина, а вся жизнь!

Она знала свою силу. Поняв, что я уже не уйду, она стиснула свои тиски:

– Ложись на меня. Сожми меня в объятиях!

Говоря это, она расстегивала левой рукой свою кофточку. Другой рукой она обхватила меня вокруг шеи, прижав мою голову к своей. Я почувствовал, как ее груди вырвались и прильнули к моим губам, забили мне ноздри, прильнули к ресницам, словно тесто. «Это и есть топь тела! – подумал я. – В топи тела тонут армады!».

Это я слышал от тети.

Я схватил ее за плечи и сильно рванул, чтобы сбросить с себя. Я увидел пылающее лицо, обрамленное змеями, которые прыгали и извивались на своих шеях. Руки мои согнулись под ее тяжестью, тогда как ее руки поспешно расстегивали мою рубашку. Она отвела в сторону мои локти и принялась тереться грудями о мое тело – от пупка и до подбородка. Она проделала это несколько раз, издавая сладостные стоны, пока не почувствовала, что я готов отдать душу.

Я более-менее знал, что должен делать в такие минуты мужчина, и сунул руку ей под юбку. Какую глупость я совершил! Какую непоправимую ошибку! В то же мгновение она уже стояла на полу с разъяренным лицом и глазами, мечущими пламя. Обе ее руки тщетно пытались засунуть груди в кофточку, но те все еще плясали сами по себе.

– Волокита! Развратник! Этим вы занимаетесь в городе?! – кричала она, совершенно красная от ярости. – Так вот?! Из-за того, что мы немного позабавились, ты решил опозорить меня?.. А потом: «Я тебя не видел, я тебя не знаю!»

– Нет! Нет! Я совсем неопытный. Не сердись!

– Это ты – неопытный?! Видела, что ты собирался мне сделать!

– Прости меня, Алые Губки. Если я опозорил тебя, то готов исправить это. Хочешь, поженимся?

– Этого еще не хватало!.. Послушайте только! Женитьба! Думаешь, одного желания достаточно? Содержать меня ты можешь? Ремесло какое-нибудь знаешь?

Я почувствовал себя совсем скверно.

– Выучусь чему-нибудь. Подождать немного не можешь?

– Это я подождать? Да если мужчина не вспашет меня в этот год, я с ума сойду!

– Почему же ты меня оттолкнула?

– А как тебя не оттолкнуть? Ты под венец меня повел? Свадьбу со мной сыграл? Или, может быть, думаешь, если я загорелась, то и про честь забыла?

Я снова растерялся, не зная, что сказать.

– …Честь девушки, волокита из города, честь девушки – это то, что выдает ее замуж.

– А я думал, что ты – любовница Лоизоса.

Как тут она вскинулась! Как она раскричалась!

– Дамолино? Да кто тебе сказал такое, негодный?

– Я слышал, как ты сама говорила, что он тебя имеет.

– Имеет меня? Имеет меня? Этот глупый петух? Так же имеет, как и ты, размазня. Разве вы можете иметь женщин? Вам женщина нужна ради дурмана. Как надоест вам святость, вы к женщине идете, чтобы забыть про святость на часок… Я хочу, чтоб муж у меня был молодец, чтобы детей у нас был полон двор!

– Что ж ты тогда распалила меня?

– Потому что тело у меня бесится. Хочется мне, разве я тебе не сказала? Потому что я вообразила, будто ты – Левтерис! Потому что, глядя, как мужчины давят виноград, я с ума схожу!

Она разразилась рыданиями, от которых я совсем испугался. Такого плача мне еще не приходилось видеть: слезы у нее из глаз катились крупные, как горошины. Я погладил было ее по плечу, чтобы утешить ее, но это только подлило масла в огонь.

– Не прикасайся ко мне! – закричала она. – Или, если ты настоящий парень, свяжи мне руки за спиной и возьми мой цвет!

Говоря это, она пылала вся, словно гранатовое дерево в цвету. Я испугался.

– Приду к тебе как-нибудь ночью.

– Ночью, когда мать у меня в ногах спит?

Она указала на другую постель, стоявшую под углом к той, на которой мы катались.

– Тогда приду к тебе утром.

– А это к чему? Разве не хорошо, когда парень соединяется с девушкой так, чтобы их не разделил даже турок саблей?

– Ты меня напугала.

– Ну, вот! А я еще говорила, что ты похож на Левтериса!

– У каждого своя доля. Алики я пришелся по вкусу.

Это я сказал отчасти затем, чтобы утешить себя самого, отчасти затем, чтобы задеть ее. Я почувствовал, что ей это совсем не понравилось.

– Этой малохольной? Бог ее простит! Такие только портят любовь. Из-за таких вы считаете, будто любовь – это апостол!

Она хотела сказать «Послание», которое читают во время службы, то есть словоблудство.

– А что же это?

Я спросил только ради того, чтобы сказать что-нибудь. Ответа я не ожидал.

– Я скажу тебе, что это такое! Ты видел коня-производителя, когда под дубом проводили кобылу? Он ее на расстоянии ружейного выстрела чуял! Ржал и закипал весь! А она вся сохла, слушая его, потому что знала, какой огонь влил бы он в нее…

Между нами возник Жеребец. Я не видел ничего, кроме его образа. «Так вот каким он был? Вот почему деревня осиротела, когда его оскопили!».

– Ты Жеребца видел?

– Да, видел.

– Такие мужчины и нужны нам в наших селах!

Я потерял дар речи. Когда-то я говорил Алики с гордостью: «Я – крестьянин!», а теперь понимал, что я – другой породы.

– Таким был Левтерис, Алые Губки?

– Он – эх ты, недотепа, – брал мои грудки в ладони и играл ими в чет-нечет.

«О, я несчастный! Единственное, что мне остается, – это стать поэтом, как пророчил Лоизос», – подумал я.