Тетя продала известожогам несколько возов веток, которые те срезали на принадлежавшем нам участке дикой земли за деревней. Они должны были заплатить нам известью, которую еще изготовят, и таким образом мы невольно оказались связаны с ними. Пару раз тетя брала меня с собой к пересохшему руслу, где они строили печь, а когда они уже начали пережигать известь, я ходил туда сам несколько ночей кряду смотреть, как они работают.

Известковую печь строят из уложенных рядами речных камней и покрывают сверху куполом из мелкой гальки. Вокруг камней, которым предстоит стать известью, строят огнестойкую наружную стену с отверстиями для дыма в разных частях. Через похожее на дверцу отверстие спереди известожог подкармливает огонь с помощью кочерги, пока камень не пережжется. Пережигание длится несколько суток, так что работают посменно. Множество неработающих и детей собирается у печи, любуясь красотой огня. Взрослые попивают из бутылки цикудью[27], а дети сидят просто так.

Я любил известожогов за их сказки. Все труженики, работа которых проходит в ночное время, любят сказки. В старые времена множество сказочников работало в караванах. Много сказок знают и пекари, поскольку они работают без сна, выпекая хлеб… Один из известожогов, по имени Контанагно́стис, уродливый от рождения, – настоящий избитый бурдюк на двух кривых подпорках, – рассказал в те ночи столько сказок, что они могли бы составить целую книгу. Я узнал, что такое небо и звезды, солнце, месяц, ветры, месяцы, духи, драконы – целую астрономию и космогонию!

Не собираюсь пересказывать здесь все, что я узнал. Расскажу только о событии, которое имеет отношение к моей истории.

С тех пор, как деревня лишилась Жеребца, мне часто случалось слышать, что сельчане вспоминают его, проклиная тех, кто стал причиной его несчастной гибели. Предсказание Лоизоса осуществилось. Деревня лишилась своего ежедневного утешения и, можно сказать, плодоносной силы, пребывавшей в чреслах Жеребца. Она сразу же поняла, что жила позади солнца! Пожары и засухи многие объясняли утратой коня.

Поэтому, когда однажды ночью Контанагностис рассказал похожую на сказку историю о святом Георгии, новомученике, принесенном беженцами с Понта, а затем сказал: «Знаете что, ребята: пошли, украдем святого!», не нашлось никого, кто проявил бы благоразумие, но все, как один, ответили: «Пошли! Пошли! Сегодня же! Если хочешь иметь своего святого чудотворца, нужно его украсть!».

Я пошел ночью вместе с тремя односельчанами к Арсанийскому монастырю, где беженцы временно держали своего святого, пока не построят ему церквушку. Через боковую дверь мы проникли в монастырскую церковь и оказались у расписного ковчежца с честными мощами. В слабом сиянии лампадки я увидел юношу с редкой бородкой, который лежал под стеклянным колпаком, а на лике его была безмятежность праведника. На нем был кафтан вишневого цвета с золотыми петлицами, а на ногах – красные сапожки, которые носили византийские императоры. Тело под одеждой казалось совсем ссохшимся.

– Пошевеливайтесь, ребята! Ящик – на плечи! – приказал сдавленным голосом Контанагностис.

Мы выскочили на дорогу никем не замеченные. Двое молодцов тихонько хихикали. Я следовал за ними вместе со сказочником, одурев от необычности этого предприятия. «Что скажет тетя? – думал я, когда дело было уже сделано. – Хорошо ли мы поступили? Правильным ли было наше воровство?». С этими мыслями в голове оказался я в нашей деревенской церкви святого Николая и увидел, как парни ставят ковчежец под одним из окон.

– А теперь – молчать! – приказал Контанагностис. – Поклянитесь! Святой прибыл сам по себе: он избрал нашу деревню местом своего обитания!

Мы положили руки поверх стекла.

«Стало быть, я не скажу тете ничего? Ничего себе, впутался!». Однако я уже повторял слова клятвы вместе с остальными:

– Да поразит нас сила его, если мы сообщим, как он прибыл сюда! Да поможет нам милость его, если мы сохраним тайну!

Работник, оставленный поддерживать огонь, все еще находился у печи. Контанагностис посвятил его в тайну. Бутылка с цикудьей прошла по кругу. Достойная награда!

– Выпей и ты, маленький капитан!

Я приложил к губам стеклянное отверстие, как это делали все другие, и сделал глоток.

– Ничего не говори тете! Иначе, – глянь-ка сюда! – я тебе язык отрежу, – сказал Контанагностис, указав на нож, который носил за поясом.

– Разве мы не дали клятву? – ответил я.

– Правильно! Угрозы ни к чему, – сказал кто-то.

Я сразу же почувствовал приступ тошноты. Мне хотелось казаться мужчиной, но, видать, я был еще ребенком.

– Пойду я. Доброй ночи! – сказал я.

– Доброго утра! Разве ты не видишь, что уже светает?

Брезжил рассвет.

Я пошел вверх по склону оврага, по тропе с землей, изрытой копытами животных.

«Что скажет тетя, если узнает? Только откуда она узнает? Мы ведь дали клятву».

Я прошел мимо фонтана, но останавливаться, чтобы напиться, не стал, хотя пить очень хотелось. По-воровски открыл я дверь нашего дома, прошел мимо постели, на которой спала тетя, и поднялся в свою комнатку.

– Хочу, чтобы ты мне помог в одном деле, Йоргакис, – сказала мне тетя вечером того же дня. – В деле, требующем огромной ответственности. Те, кто занимается такими делами, должны уметь хранить тайны.

«Ну, вот и все! Догадалась!» – подумал я.

– Помогу, чем только смогу, тетя.

– Какие-то люди из нашей деревни – лучше не буду называть их так, как они того заслуживают! – украли из монастыря святого, которого принесли беженцы. А теперь они, богохульники, утверждают, будто святой сам прибыл в нашу деревню!.. Знаешь, что может из этого получиться? Беженцы придут забирать его, и произойдет смертоубийство. Так вот, мы с тобой украдем его сегодня вечером и отнесем обратно!

Она посмотрела на меня ласково и вместе с тем строго:

– Не вздумай отказываться! Ковчежец вместе с мощами не весит и двадцати ок. Я уже ходила к нему и проверила.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. «Знает ли она, что я – один из тех воров, или не знает, все равно это позор!».

– Ты не беспокойся! Никто про то не узнает. Мы тоже скажем, что произошло чудо, только наоборот!

Глаза у нее лукаво искрились. Разве можно играть с такой хитрой пташкой, которая прячет в торбе евангелие?

Сам не поняв как, я оказался на дороге в Арсанийский монастырь с ковчежцем на плечах. Тетя шла следом, поддерживая мою ношу. Видать, святому забальзамировали только кожу: милость его весила не особенно много, но, как бы то ни было, время от времени колени у меня подгибались.

– Погоди, Йоргакис, передохнем, – сказала первой тетя.

Мы поставили святого на землю и присели на камне. Я обратил внимание, что тетя смотрела, нет ли под ногами конских кизяков, а если они попадались, она отбрасывала их ногой.

– Мы совершаем очень благое деяние, – сказала тетя. – Бог это учтет и направит тебя по доброму пути… Отдохнул?

Ящичек снова оказался у меня на плече, и снова бег в темноте!

Во время другой остановки тетя проявила к носильщику больше сострадания.

– Нужно было сказать кир-Фотису, чтобы он помог нам. Только боюсь, как бы он не оказался одним из воров.

– Нет, его среди воров не было!

Сказав это, я тут же прикусил себе язык. Тетя сделала вид, что не слышала этих слов.

– Если бы я знала, кто они, сыграла бы я с ними шутку. Напустила бы я как-нибудь ночью на них черноморцев задать им хорошую взбучку, а затем объявила бы, что их наслал святой.

На этот раз уже я сделал вид, будто ничего не слышал.

– Не думаешь ли ты, тетя, что святому это не нравится?

– Что ты, сынок! Святой, за которого не спорят, – не святой. Поэтому и странствуют святые мощи.

Это она сказала совершенно серьезно… Впрочем, мы уже отдохнули, и нужно было отправляться дальше. Тетя взвалила ковчежец себе на плечо и сказала:

– Дай-ка и мне совершить хотя бы часть нашего благого деяния.

При ущербе луны стеклянный колпак отражал небо. Звезды плясали вокруг лика святого. Какие-то отблески появлялись у него на глазах, которые заискрились от этого. Мне стало страшно.

Я поддерживал ковчежец за край, бормоча «Отче наш…» – единственную известную мне молитву.

– Довольно сказать: «Прости нам долги наши…» – сказала тетя. – Все прочее здесь неуместно. Скажи это много раз кряду и бей себя в грудь обеими руками. Это и есть истинное покаяние!.. Я и сама святого понесу.

«Вот оно что! Ей все известно. Знает про мой грех!» – решил я и сделал то, что она мне велела.

– Эй, не стучи так сильно! Услышат нас.

Видать, я колотил себя в грудь, словно дервиш.

Мы переходили через речушку.

– Молчи! Закрой рот! – сказала тетя шепотом. – На речке не разговаривают.

Она испугалась, как бы мой голос не услышали нера́иды.

Оказавшись на другом берегу и пройдя уже довольно много, тетя остановилась у поля и опустила ковчежец на каменную ограду. Она тоже увидела, как звезды отражаются в стекле, и вздрогнула:

– Смотри! Смотри: звездный венец!

Когда душа ее приходила в изумление, – это я замечал и в других случаях, – тетя произносила слова нежданные, как и само ее изумление, или же совершала нечто непривычное.

– …Только теперь вижу я твою красоту, святой Георгий!.. Кто знает, какие мучения претерпел ты, что Всемогущий сделал тебя столь прекрасным… Может быть, псы черноморские растерзали тебя, сожрали тело твое?

– Нет, его повесили на платане! – снова вырвалось у меня.

– Повесили тебя, пташка моя? Видела ли матушка родимая, как содрогалось в петле тело твое?.. Увы! Увы! Не услыхала тебя Матерь Божья, не явилась поддержать тебя?

– Молчи, тетя… Услышат нас.

Она проглотила слезы и взвалила святого себе на плечи.

– Достойна ли я, грешница, нести тебя? Это должна бы совершить дева непорочная или старец, безгрешный, как святой Никодим… В какой грех ввергли меня антихристы!..

«Она имеет в виду нас, воров?».

Она тяжко ступала, неся свой груз, и оплакивала святого, словно направлялась хоронить его.

«С каким легким сердцем отправилась она в путь, и вот до чего дошла!.. И ей тоже завладел святой!» – подумал я.

Наконец, мы добрались до монастыря.

– Как же теперь пробраться в церковь? Разве ее не заперли? – спросила тетя.

– Это уже моя забота! Знаю я лазейку.

Я провел ее через боковую дверь, совершенно забыв уже, что нужно было таиться.

– Так ты – не простой вор, а прошедший полную выучку! – воскликнула тетя, позабыв, что и сама она притворялась несведущей.

Мы опустили святого у тесаной колонны, откуда взяли его прошлой ночью. Тетя сняла с себя платок и принялась очищать ковчег от пыли. И я делал то же самое.

– Погоди, зажжем ему свечу!

Она подошла к ящику со свечами, выбрала две за десятерик и зажгла от лампадки. Одну свечу она прикрепила к подставке, а другую вложила мне в руку.

– Взял с собой деньги?

Так, будто она не знала, что я никогда к ним даже не прикасался.

– Нет.

– Ну, вот! Еще и ворами стали!

Если вы не поняли, объясню, что она старалась противозаконно разделить со мной дурное и показать при этом, что искупила мой грех за десятерик.